LiteraruS

Историко-культурный

и литературный

журнал

на русском языке

Издается в Финляндии

с 2003 года

LiteraruS on kirjallisuuslehti venäjän- ja suomenkielellä

LiteraruS is a literary Magazine in Russian and Finnish

Издание журнала «LiteraruS-Литературное слово» осуществляется при финансовой помощи Министерства образования и культуры Финляндии, а с 2008 года несколько раз поддерживалось грантами Фонда «Русский мир»

opm rulit Paris-Sorbonne

LiteraruS №3, 2003 (осень - зима)

СОДЕРЖАНИЕ

ЛИРИЧЕСКИЙ ДИВЕРТИСМЕНТ

А.Анохина, Д.Курилов, Н.Пейсонен, Д.Веденяпин, Г.Нерпина, Д.Жовтобрюх, Р.Маркова.

НАША ИСТОРИЯ ВЧЕРА И СЕГОДНЯ

Тимо Вихавайнен. Солдатское сердце Фаддея Булгарина.

Ирина Савкина. «Славика» – между прошлым и будущим.

Вера Терехина. Ноев ковчег Бориса Григорьева (из серии «Вокруг Куоккалы»).

Пяйви Партанен. Почему мое поколение ищет родные камни (пер. с финск.).

Сергей Погребов. Путевые записки А.П.Милюкова (продолжение).

Вера Булич. Стихотворения.

ЛИТЕРАТУРНЫЕ ВСТРЕЧИ

Наталья Иванова: «Смотреть на литературу широко открытыми глазами».

(«LiteraruS» беседует с первым заместителем гл. редактора ж. «Знамя»)

Лийса Бюклинг, Юлле Пярли. На рубеже эпох: в поисках нового повествования ( разговор после конференции) .

РУССКАЯ ПРОЗА В ФИНЛЯНДИИ

Олег Варданян .Ешка, рассказ.

Маргарита Ниеми .И еще раз про любовь, рассказ.

Милла Синиярви. Сентиментальные рассказики.

НАСЛЕДИЕ

На стыке христианских цивилизаций.

(Интервью с Игорем Куркимиесом ведет Людмила Коль)

ФИНСКАЯ ПОЭЗИЯ И ПРОЗА

Эйно Лейно. Стихотворения (пер.: Олег Варданян)

Ларс Хульден. Окно на север, рассказ (пер.: Людмила Брауде)

ВОСПОМИНАНИЯ

Соломон Кагна. В мореходке

ОБЗОРЫ И РЕЦЕНЗИИ

Александра Тухканен. О Петербурге по-фински (Книжное обозрение)

Аннели Ояла. Русские в Финляндии (итоги конференции в Хельсинки)

Татьяна Ровенская .Женские истории (Людмила Коль: Женщины. Десять историй о нас. Хельсинки. LiteraruS, 2003, 208 стр.)

Владимир Масловский. Путешествие из Петербурга в Тавриду (Люсый А.П.Крымский текст в русской литератре. – СПб: Алетейя, 2003,314 стр.,1000экз.)

АНОНСЫ

Нина Хиеконен. О себе

УЧЕБНАЯ СТРАНИЦА

Ваш русский язык (для курсов)

Леонид Олыкайнен .Три медведя, современная русская сказка (Разработка: Олег Варданян, пер. на финск.:Галина Пронина)

ЧАЙНВОРД

Писательницы и поэтессы России и Европы (сост.: Людмила Шевченко)

Анна Анохина

Ювяскюля

Найди на карте место, там, где осень

С моей вихрастой рыжей головою

Сольётся в масть растрёпанной листвою,

И исключенья изумрудных сосен

Лишь подтвердят её непостоянство.

Пять месяцев, и можно не бояться

Угрозы невынашиванья, снега

На Пасху, слёз, завистливого ока.

Октябрь – время яблочного сока

Из дачных яблок, сумерек с обеда,

Последних дней неспешные минуты

До встречи с тем, кто так меня измучил.

Дожди со снегом, изморось и тучи

В обмен на майскую шальную смуту.

Я замираю, слушая прилежно,

Мне кажется, так робко отличимо

Сердцебиенье, вероятно, сына

С твоей улыбкой иронично-нежной.

Найди на карте место для покоя,

В твоих движеньях знание и счастье.

Я дотерплю до рыжего ненастья,

Но оперевшись на тебя рукою.

Эскиз разлуки

I

Я оставляю крошки на столе,

Голодного кота, кастрюлю супа,

Привычку в душу заходить без стука,

Да след от губ на солнечном окне.

Я обещаю море SMS,

Подарки, смех, ликёрные конфеты,

Я обещаю музыку и лето

Из Питера доставить в этот лес.

Я оставляю скомканный носок,

Твои без спросу ношеные тапки,

Разбросанные шапки и перчатки,

И грустно отбываю на восток.

Я обещаю через восемь дней,

Семь с половиной, вздрогнуть и раздеться.

Я оставляю на храненье сердце

С ключом мудреным от заветной дверцы,

Не голодай, не кисни, не болей.

II

Оставлен в чашке недопитый кофе,

Растрепанное утро на столе,

На чайных ложках, в мутном серебре

Мой так по-утреннему бледный профиль.

Я утро разбавляю молоком.

Тебе во след, в уже остывшей чашке,

Ее краев, коснувшись промокашкой

Шершавых губ, я день начну глотком.

Следы твоих последних суматох

В преддверьи дня и серая пушинка

Кота в ногах. Зашторенный альков

Нетронутого утра. Паутинка

На рукаве невидимых тревог

Моих тебе. Растрепанное утро,

Забытые ключи и наш порог.

И кто сказал о том, что это мудро?

***

Дмитрий Курилов

Москва)

Провинциальные поэты

Провинциальные поэты

с чертами крупными бомжей –

Давно испиты и испеты, –

Давно истоптаны штиблеты –

Однако, всё ещё согреты

Заветной песенкой своей.

Из паутины рвётся сердце

На волю вольную – в запой.

И что там Вертер или Герцен

Пред их трагической судьбой?

Цветёт надменная столица.

Жирует жалкое жлобство.

А в сердце бьётся божья птица –

Ни улететь, ни приземлиться

Не помогает волшебство.

А может, бес их всех попутал?

Русалка в топи завлекла? –

И не звезда на небе мутном,

А склянка тёмного стекла.

Ах, что же с нами происходит

В плену родного уголка?

Что за тоска с ума нас сводит?

Провинциальная тоска.

Мотивы зависти и мести

Сопровождают скорбный путь.

А надо бы собраться вместе –

Хотя бы руку протянуть.

Но одиноки наши звуки –

Должна вся жизнь пройти сперва,

Чтоб выкрикнуть из смертной скуки

Свои банальные слова:

"Покуда не накрыла вьюга,

не взвыла смертная гроза,

ищите ощупью друг друга –

глаза в глаза, глаза в глаза…"

***

Наталья Пейсонен

Хельсинки

Перестань удивляться словам,

мы изжили последнюю вспышку.

Ты листаешь какую-то книжку –

ищешь определение нам.

Мы изжили! Послушай, и нет

никаких запасных вариантов.

Мне хотелось быть чьей-то Инфантой

в свои двадцать без лишнего лет.

Ты же знаешь, что юность глупа –

так взлететь и преследовать тени..,

но свернувшись на чьих-то коленях

осознать, что лишь больно упал.

Я взлетала, я верила... Знай!

Но пусты и напрасны мытарства,

и свое тридесятое царство

мы опять превратили в сарай.

***

Я хочу быть с тобой... не в аду,

не в преддверьи небес и Эдема.

На земле! Что за странная тема?

Знаешь, я туда не попаду.

Я хочу быть с тобой до зимы

(да!) и до безнадежного вздоха...

Я согласна, не так уж все плохо,

если все-таки счастливы мы.

Я хочу оставаться с тобой,

осязать все касания снега,

разбегаться и падать с разбега,

пропуская последнее: «Стой!..»

Возвращаясь в дом прежних теней

после выбранных зря траекторий,

после всех моих горьких историй

я хочу оставаться твоей.

***

Просто убрать все письма – очистить ящик,

и не искать причины для новой встречи.

Стать себе утешением и приказчи-

ком. Повторять банальное: «Время лечит...»

И иногда подводить черту на грани...

Память... (О боже, кто же придумал память?)

Ты обожала ленты из белой ткани,

и не умела, и не любила плакать.

Столько мгновений в доме твоем чудесном,

где я сроднилась с каждым твоим предметом.

Как же? Когда же нам с тобой стало тесно?

В наших ( не наших больше) квадратных метрах.

***

Дмитрий Веденяпин

Москва)

Стрекоза

Остается цепляться за свет, потому что иначе

Стрекоза (не бывает прекрасней) не вылетит из

Глубины придорожной кулисы, и сосны на даче

Тишину и себя за окном не исполнят на бис.

И прохожий в тулупе не сможет шагать по лыжне

Постановщиком времени, рыцарем в солнечных латах

Вдоль стрекочущей ЛЭП, мимо пустошей шестидесятых,

А возьмет и исчезнет и больше не будет уже.

И, конечно, родня, та, что есть, но особенно та,

Что давно не гадает о сме- и бессмертьи под утро,

Не останется прежней, как августовская пустота,

Там и сям просквоженная крылышком из перламутра.

***

Она вошла в меня, как лодка входит в гавань,

Когда на море – шторм, на набережной – мрак,

И ветер гнет в дугу упрямые агавы

И не дает дышать, а сердце бьется так,

Как будто вдруг просвет – и страха нет в помине,

Как будто вдруг обрыв – и отшагнуть нельзя,

Как будто вдруг прыжок – и в ахнувшей долине

Стрекочет тишина и облака скользят.

***

Галина Нерпина

лауреат литературной премии «Венец», Москва

Уже тебя видят не там и не те.

Ты глаз не сомкнешь до утра в темноте.

Что жизнь затянулась – не в этом беда.

А страшно признаться: сбылась, да не та.

***

Не любишь? – Вот так удивил!

А ты и раньше не любил.

Ведь мы случайно были вместе.

Иди! – А я уж как-нибудь.

И пепел не забудь стряхнуть,

Вон на плече,

на видном месте.

Пролог

Обшаривая взглядом побережье,

Разорванную шелковую хлябь,

Фонарь луны разглаживает реже

Соленую чешуйчатую рябь.

И лихорадочные тяжелеют брызги,

И ближе вероятная гроза.

И безотчетно сдержанны и низки

Разбуженные страстью голоса.

***

Дмитрий Жовтобрюх

Ювяскюля

Следы на снегу

Мне Святой Валентин не поможет.

Я зашел далеко в лабиринт,

И тупая тоска меня гложет,

И обман беспредметных обид.

Я не верю в возможность свободы.

Я могу лабиринт не пройти,

Проведя свои лучшие годы

В этом долгом нелепом пути.

Что в конце лабиринта таится?

Снег, как в детстве и, может быть, ты...

Ждешь, когда я вернусь из темницы,

На снегу оставляя следы.

Нам Святой Валентин не поможет –

Я сегодня прийти не смогу.

Но ты верь, что любовь превозможет –

Я оставлю следы на снегу.

***

Римма Маркова

Худдинге, Швеция

Лапландия

1

А тайна оживёт, едва заря займётся.

Холодная страна Лапландией зовется.

В снегу не различишь: вздымается тревожно

и замок на холме, и город у подножья.

Фарфоровый божок скучает на камине…

Я в той стране живу, но в русской половине.

2

Я в описаньи не солгу –

Нет ни камина, ни фарфора.

В сыром подъезде едкий запах хлора,

Дом низковат и по уши в снегу.

Пунцовая рябины гроздь

в стакане тяжелеет.

Негаданный заезжий гость

меня жалеет.

3

Гость суетлив, он прилепился к теме:

«Какая вам, должно быть, здесь тоска!

Особенно, когда снега и темень,

И холодно, и комната узка.»

Остерегитесь, милый человек,

Поспешных слов о доме незнакомом!

Вглядитесь лучше – в мраке заоконном

Играют пазори и отсветы бегут

За край небес.

И сонный город виден

в сиянье радужном.

Оставим спор и выйдем

На улицу…

4

Напротив дома каменный приют

ущербных духом горестных младенцев.

Там дети малахольные поют

о жизни радостной… И никуда не деться

от этих тягостных, чуть слышных голосов.

Друг полоумных, Саша Соколов,

навстречу из парадного подъезда

выводит мальчика в кургузом пиджаке:

чело мыслителя, а кожа на щеке

разодрана, слюна течет по подбородку…

Заезжий гость мой теребит бородку

и смотрит под ноги.

И верится ему,

что нет подобного в безоблачном Крыму.

5

А на Лапландию плывут издалека

большие снежные крутые облака,

и ночь сгущается над тёмными горами.

И страшно было бы, когда б не свежий след

лыжни стремительной, когда б не этот свет

таинственный у нас над головами.

Торжественный заиндевевший лес

распахнут настежь. И легко блуждать

по склонам, где зима необозрима…

Я свыклась с Севером. И мне ли осуждать

туманы Лондона, жар Иерусалима?

6

Мой гость участливый! Наш невеселый мир

не так уж страшен, как его малюют.

В нем можно жить!

И странствовать. Чего ж

Вам большего, опомнитесь?

Прекрасны

сирень весенняя и легкий летний дождь,

и в Ленинграде пасмурная осень.

И долгая лапландская зима

тиха и благостна, как старая земля,

которая нас терпеливо носит.

***

В чем разница? – ты спрашиваешь. В том,

что ангелам здесь подрезают крылья

в младенчестве. Летать запрещено

над Швецией. Ведь маленький народ

не может рисковать своим потомством.

А нас в России незачем считать,

мы выросли что сорняки на грядках.

Как весело, что нас не берегли!

Мы – мотыльки – слетались на свечу –

одни сгорели, прочие остались,

у задних даже крыл не обожгло.

Но ощущенье счастья от полета

осталось навсегда! А также цель –

живой огонь,

смертельный для достигших.

***

Тимо Вихавайнен

Солдатское сердце Фаддея Булгарина

Имя Фаддея Венедиктовича Булгарина (1789–1859) по публикациям историков и литературоведов не внушало и не внушает особого уважения. Как пишет Большая Советская Энциклопедия сталинского времени, он не только был издателем полуофициозной газеты «Северная пчела», но и «доверенным лицом политической полиции Николая Первого, шпионом и доносчиком», доносы которого «были проникнуты злобной ненавистью ко всему прогрессивному и честному в русской литературе». Биографический словарь 1908 года вдобавок еще указывает на то, что он – поляк, попав на службу в России, стал верным русским патриотом и даже забыл польский язык. А потом, в 1811 году, пошел на французскую службу как верный польский патриот – до тех пор, пока Наполеон не потерпел поражение. Это побудило Булгарина еще раз стать «верным русским патриотом» и даже одним из самых известных представителей так называемой «официальной народности».

Так или иначе, не все так просто, как справедливо упоминает Вл. Боцяновский, автор статьи Биографического словаря. Булгарин очень долго находился в самых дружественных отношениях с такими людьми как Грибоедов, Рылеев, Бестужев. Сам Пушкин сказал, что нет ничего нравственнее романов Булгарина. Вряд ли Булгарин был великим писателем или великим человеком, но, несомненно, он был незаурядной личностью. И безусловно, в том, что он написал о Финляндии, много такого, что любопытно читать и нынешнему поколению.

В 1996 году в Финляндии в переводе Марьи Итконен-Кайла вышла книга «Sotilaan sydan» – воспоминания Булгарина о Финской войне 1808–1809 гг., а также его впечатления от путешествия по Финляндии в 1838 г. Ниже привожу отрывки из военных мемуаров, которые были опубликованы в С.-Петербурге в 1848 г. Текст предлагается в оригинальном виде в соответствии, однако, с нормами современной русской орфографии и пунктуации.

Булгарин описывает финскую природу и население довольно подробно и дает даже свое истолкование истории. Картины Финляндии и военных действий в глубине страны получаются живыми, хотя достоверность деталей, может быть, не всегда безупречна. То же самое можно сказать и о толковании истории Финляндии. Однако принимая во внимание недостаточную степень изученности этого предмета в то время, знания автора кажутся неплохими.

Вот как Булгарин описывает Финляндию 1808 года: «Богатых людей было весьма мало в Финляндии, и те, по большей части, жили в Стокгольме, по крайней мере часть года, издерживая свои доходы вне страны. Ни в одной стране не живут так скромно и умеренно, как жили даже самые достаточные люди в Финляндии во время покорения русскими всей страны. Почти все дома в городах и поместьях были деревянные, самой простой постройки. Дом обыкновенно красился темно-красною водяною краскою (извлекаемою из железной руды), а ставни, ушаки, двери, углы дома и крыша черною краскою. Это единообразие и мрачное сочетание красок возбуждало в нас какое-то неприятное чувство. Мебель красного дерева, с бронзой (как тогда было в моде во всей Европе), я видал только два раза. Паркетов вовсе не знали тогда в Финляндии. Мебель была простая, прочная, так сказать, вековая: или березовая, или дубовая, или крашеная сосновая. Картин, статуй я вовсе не видал, хотя был в богатых домах. Свежий хлеб был редкость, и его можно было достать только в городе, а пиво почиталось роскошью. Богатые и бедные ели сушеные лепешки, кнакебре (knackebrod, nakkileipa), как и в Швеции, и пили напиток, называемый швадриком (svagdricka, kalja), нечто в роде кваса или слабого пива. Молоко, сушеная и соленая рыба, соленое и сушеное мясо составляли обыкновенную пищу бедного и богатого. Разница была в качестве припасов и приготовлении. Достаточные и роскошные люди на пирах пили крепкие испанские и португальские вина, но вообще в гостях, даже за обедом, подчевали пуншем, теплым и холодным. Жиденький кофе пили все, даже поселяне, на морском берегу. Водки было много, потому что все крестьяне имели право гнать вино, и почти каждый из них пользовался своим правом, перегоняя в вино часть своей ржи. На морском берегу, особенно в Остерботнии, много было зажиточных поселян, которые жили в двухэтажных, деревянных, чистых домах. У многих были клавикорды и библиотека. Те крестьяне, которые были избраны на сейм, в Стокгольме, всю жизнь носили медали и были всеми уважаемы».

С уважением говорит Булгарин о нравах народа: «Нравственность Финляндцев вообще была безукоризненная. Примерные христиане, верные блюстители законов, твердые в слове, честные во всех своих взаимных сношениях, финны могли служить примером для гражданских обществ. И за эти похвальные качества обязаны они своему духовенству, самому просвещенному в Европе. Говоря то, что мне кажется истиной, я должен также высказать, что женский пол, особенно в среднем сословии, не разделял с мужчинами ненависти к нам, и что вообще любовь разрешала тогда в Финляндии многое, запрещаемое строгою нравственностью. Но и то должно сказать, что в уединенной, холодной Финляндии так мало развлечений, так мало забав, так все единообразно и скучно, что красавице с живым характером трудно устоять против искушений любви. Эта слабость, однако же, выкупается тысячей похвальных качеств».

И автор дает весьма показательный пример, взятый из жизни города Куопио: «Мы вошли во внутренность тюрьмы, разделенной на две половины, женскую и мужскую. Уличенные и уже осужденные преступники содержались отдельно, в малых каморках, а в залах были только обвиненные в преступлениях и подсудимые. Стены в залах были расписаны изображениями Страшного Суда, сценами адских мучений. Черти, представленные в виде рогатых и крылатых негров, жарили на вертелах и на сковородах и варили в котлах несчастных преступников и преступниц; дикие звери и гады грызли их… Живопись была хуже самого предмета! В конце каждой залы была кафедра, с которой пастор проповедовал два раза в неделю. Потолок изображал небо для раскаявшихся и сознавшихся в преступлении».

Среди обвиненных в преступлениях Булгарин заметил красивую, лет примерно двадцати девушку и через переводчика узнал, что она была обвинена в детоубийстве, но не созналась. «Красота убедительнее всякого красноречия», пишет Булгарин, и получилось так, что он уговорил русского сторожа освободить девушку. Через некоторое время Булгарину самому поручили дежурить в тюрьме.

К своему большому удивлению он увидел там ту же девушку, которую недавно освободили. Между ними произошел разговор следующего содержания:

«–Кто тебя посадил снова в тюрьму?

–Я сама возвратилась.

–Зачем?

–Когда вы выпустили меня, я пошла к матери, в трех милях отсюда, но ни одна душа не хотела говорить со мной, и даже подруги отворачивались от меня. В воскресенье крестьяне не пустили меня в церковь. Мать моя повела меня к пастору, чтобы посоветоваться, что мне делать, и пастор сказал, что только суд может выпустить меня на волю, и что я прогневаю Бога и буду на всю жизнь несчастна, если избегну суда недозволенными средствами. «Если ты безвинна, – сказал пастор, – Бог откроет твою безвинность законным судьям, а если ты виновата, то земное наказание, при твоем раскаянии, очистит твою душу.» Я безвинна и потому в надежде на помощь Божью возвратилась в тюрьму…»

Слова девушки тронули молодого офицера и он пошел к генералу Рахманову.

«Добрый Рахманов также приведен был в умиление поступком девушки. Финского суда не было в Куопио, но он пригласил в Куопио того самого пастора, который внушил страх Божий девушке, и под его председательством составил комиссию из нескольких граждан, оставшихся в городе. По следствию оказалось, что девушка действительно родила преждевременно мертвого младенца и от стыда скрыла его. Помогавшая ей при родах женщина подтвердила под присягою, что младенец родился мертвый, и девушку оправдали. Добрый пастор взялся уговорить своих прихожан, чтобы они простили кающейся проступок и не чуждались ее общества, и увез ее с собой. Душевно и искренно обнял я доброго пастора и поблагодарил других членов комиссии. Наши офицеры сложили до двухсот рублей на приданое прекрасной грешнице».

Неизвестно, насколько точно изложил эту историю Булгарин: в своих воспоминаниях он не без гордости рассказывает и о других рыцарских подвигах. Но не будем слишком скептичны: точно установлено, что примеры подобной галантности (наряду, разумеется, с гадостями) происходили во время финской войны. А психология финской деревни того времени описана подобным образом не только Булгариным. В конце концов важно не только то, что Булгарин делал 1808 году, но и то, что он писал в 1848.

***

Наталья Иванова:

«Смотреть на литературу широко открытыми глазами»

2003 год оказался для русских периодических изданий в Финляндии юбилейным. 10 лет празднует в этом году газета «Северный торговый путь» – проводник финляндско-российского бизнеса (в этом году она получила новое название: «Финляндский торговый путь»); в апреле отпраздновала пятилетие газета «Спектр», представляющая интересы русской диаспоры. В марте этого года был заявлен журнал «LiteraruS», который носит некоммерческий характер и направлен на то, чтобы сконцентрировать вокруг себя культурную и литературную жизнь тех, кто говорит в Финляндии по-русски.

«LiteraruS» беседует с первым заместителем Главного редактора журнала «Знамя» Натальей Ивановой

В России всегда издавалось много литературных журналов. Это наша российская глубокая традиция со времен Новикова и Сумарокова. И, безусловно, мы хотим ее сохранить. Журнал «Знамя» в настоящее время является ведущим литературным журналом России. В том, что наша беседа состоялась именно сейчас, в 2003 году, есть, может быть, что-то фатальное, так как этот год можно считать юбилейным и для вас – под названием «Знамя» журнал начал выходить ровно 70 лет назад (в первые годы, с 1931 по 1932 г., он имел название «ЛОКАФ»).

L:Какова направленность журнала сейчас в связи с развитием новых для нас постмодернистских литературных тенденций? На какое литературное направление он ориентирован?

Н.И. : У нас присутствует широта литературного спектра. Мы открыты для разных литературных тенденций, для самых разных авторов, и мы этим очень гордимся. Печатаем одновременно прозу и стихи, написанные в традиционном ключе, продолжая великие традиции русской литературы, и одновременно то, что можно назвать литературой постмодернизма.

L: Произведения каких известных авторов – поэтов и прозаиков – были напечатаны в журнале за последние два года?

Н.И.: Рассказы Виктора Астафьева и Григория Бакланова, три романа Леонида Зорина (Трезвенник, Кнут, Юпитер), рассказы и эссе Фазиля Искандера, повесть Александра Кабакова «Поздний гость», «гастрольный» роман Владимира Рецептера «Ностальгия по Японии», роман Феликса Светова «Мое открытие музея» и повесть «Чижик-пыжик», стихи и проза Елены Шварц под названием «Литературные гастроли», повести Марины Вишневецкой, роман «НРЗБ» Сергея Ганддлевского, последний роман замечательного, ныне покойного Юрия Давыдова «Такой вам предел положен» и многое другое. А из поэтов могу назвать в первую очередь Беллу Ахмадулину, Инну Лиснянскую, Михаила Айзенберга, Олега Чухонцева, модного сейчас Тимура Кибирова. Открыли замечательного поэта из Екатеринбурга Бориса Рыжего, трагически ушедшего от нас.

Если сосредоточиться исключительно на постмодерне, то, наверное, следует назвать Евгения Попова, Михаила Айзенберга, Дмитрия Пригова. Мы первыми открыли Виктора Пелевина, именно в нашем журнале был напечатан роман «Чапаев и Пустота». Сорокина мы не печатали никогда. Прозу Сорокина я лично читать не могу, делаю это с трудом.

Журнал «Знамя» очень разнообразен по содержанию.

L:Какие рубрики вы считаете самыми интересными в вашем журнале?

Н.И. : Наше особое, любимое нами – это «Мемуары. Архивы. Свидетельства». Там мы уже несколько лет печатаем рабочие тетради Александра Твардовского, переписку Давида Самойлова с Лидией Корнеевной Чуковской; напечатали переписку Бориса Пастернака с Ромен Ролланом, воспоминания Эммы Герштейн о Надежде Мандельштам.

«Публицистика» и «Критика» – это очень известные наши рубрики. Новая рубрика «Знамени» - «Non fiction». Фирменная рубрика – «Конференц-зал», куда приглашаются для обсуждения темы политологи, литературоведы. Так, например, у нас обсуждались темы «Средний класс в России», «Итоги советской культуры» и другие.

У нас есть свой «Форум», в который пишут читатели, и они же становятся нашими авторами.

Завершает журнал раздел «Наблюдатель», где читатель найдет рецензии, отзывы о спектаклях, выставках, конкурсах.

L:Какие произведения из напечатанных в последнее время вы считаете лучшими и что бы вы могли рекомендовать для наших читателей?

Н.И.: Конечно, роман Сергея Ганддлевского «НРЗБ», о котором уже говорилось, «Призрак театра» Андрея Дмитриева, «Юпитер» Леонида Зорина, «Мене, текел, фарес» Олеси Николаевой.

В свое время нашу страну покинуло огромное количество писателей, пополнив литературу русского зарубежья новыми именами. Одновременно они были как бы исключены из современной российской литературы. Лишь немногие имена вернулись обратно в нашу литературу. По свидетельству критиков, только в последние 5 лет некоторых авторов стали упоминать в одном ряду с писателями, живущими в России.

L:Каких писателей, по вашему мнению, можно считать снова вошедшими в нашу литературу?

Н.И.: Во-первых, не могу согласиться с таким мнением. Начиная с 1987 года мы регулярно печатали произведения тех, кто уехал. У нас печатались Андрей Синявский, Георгий Владимов, Владимир Войнович, Александр Солженицын, Иосиф Бродский, Василий Аксенов. Сейчас же границы нет вообще. Все, что написано на русском языке, для нас является русской литературой, все может быть моментально получено по e-mail и рассмотрено. Прописка для человека не имеет никакого значения. Вы можете сами убедиться в этом, открыв журнал: произведение может быть написано в любой точке земного шара. То же касается и премий, которые мы учредили. У нас есть премия Ивана Петровича Белкина, которая присуждается за лучшую повесть года вне зависимости от того, где она написана; существуют также небольшие журнальные премии, которые мы вручаем на старый новый год.

L:Как распространяется ваш журнал? В каких странах вы имеете подписчиков?

Н.И. : Журнал распространяется в основном по подписке. В Москве, к сожалению, он продается лишь в одном магазине. Но нас легко найти в интернете, мы закладываем произведения в сеть, чтобы увеличить число читателей. Подписчики у журнала есть по всему миру, но больше всего их в США.

«LiteraruS» – новый журнал и проходит стадию становления. Поэтому именно сейчас важны мнения, советы, рекомендации. Мы работаем вдали от России, и в этом есть своя специфика, так как отбор материала ограничен. Принимая во внимание энергию, которую вы вкладываете в то, чтобы журнал «Знамя» занимал высокую позицию, ваш необыкновенный талант литератора, критика, редактора, мы хотели бы получить практические советы для повышения уровня нашего журнала в будущем.

L:В каком направлении нам лучше развиваться, чтобы, несмотря на трудности, с которыми приходится сталкиваться, живя в ограниченном человеческом пространстве, занять достойную нишу?

Н.И. : Конечно, важно быть всегда хорошо информированным о новостях культурной и литературной жизни. Для этого нужны корреспонденты не только в Москве и Петербурге, но и, например, в таких городах как Самара, Екатеринбург, где сейчас бурно развивается литературный процесс. А еще – широко открытыми глазами смотреть на литературу и приучать читателя к тому, что литература может быть разной: и веселой, и серьезной, и игровой, и многозначной.

***

На стыке христианских цивилизаций

Интервью с Игорем Куркимиесом ведет Людмила Коль

Финляндия – лютеранская страна. Однако здесь мирно сосуществуют многие религиозные конфессии. Автономная Православная церковь Финляндии в настоящее время насчитывает 60 000 верующих, объединенных в 25 приходов, самым крупным из которых является Хельсинкский – в нем зарегистрировано более 18 000 членов.

Л.К.: Финляндия лежит на стыке двух христианских цивилизаций: западной и восточной, – что и обусловило некоторое своеобразие в распространении христианской веры на ее территории. Вы занимаетесь вопросами истории Православия в Финляндии, много пишете об этом. В чем, по вашему мнению, выразилось это своеобразие?

И.К.: За финские земли – прежде всего на востоке страны – в политическом и религиозном плане в течение веков упорно боролись Швеция и Древняя Русь, сначала Новгородская, затем Московская. По Столбовскому мирному договору 1617 года вся восточная часть Финдяндии и Карелия почти на два века отошли к Швеции. Шведский епископ в Выборге занялся энергичным обращением в лютеранство православных финнов и карел. Не желавшие менять веру предков переселялись на русскую территорию.

Хотя в 1664 году шведский король Карл XI подтвердил право православных христиан «веры своей попов и божественное песнопение вольно держать», но одновременно с этим говорившие по-фински православные приписывались к лютеранским приходам. Из-за этого давления число православных в Финляндии сокращалось, и к концу XVII века они имели всего семь погостов и лишь несколько церквей в городах.

После Ништадтского мира 1721 года Россия вернула Ижорскую и Водскую пятины. Шведы взяли на себя обязательство, что на оставшейся за ними территории «греческая вера впредь свободно и без помешания в оных (церквах и школах) также отправлена быть может». Несмотря на это обязательство, насильственное превращение православных в лютеран продолжалось и в русской части Финляндии. Не помог и запретительный указ Императрицы Анны Иоанновны. Лишь Императрица Елизавета Петровна сумела решительными мерами пресечь лютеранский прозетилизм.

В 1742 году была образована Санкт-Петербургская епархия, но до 1764 года так называемая Старая Финляндия и Карелия оставались в подчинении Новгородского Владыки и управлялись епископами Карельскими (позже Кексгольмскими) и Ладожскими.

Л.К. : Произошли ли какие-нибудь изменения в судьбе Православной церкви после того, как Финляндия получила статус Великого Княжества?

И.К.: Это произошло не сразу. К началу XIX века в «русской Финляндии» насчитывалось 19 храмов и 27 454 прихожан, большую часть которых составляли воинские чины из русских гарнизонов. В 1809 году, когда по Фридрихсгамскому договору вся Финляндия вошла в состав Российской Империи, получив автономию, Император Александр I проявил гуманное стремление сохранить в присоединенной стране шведские учреждения и традиции, что отнюдь не было благодетельным для Православной церкви. Хотя православное духовенство было уравнено в правах с лютеранским, лютеранство оставалось государственной религией в Финляндии, и православные священники редко получали поддержку от чиновников-лютеран.

В 1823 году в Выборге было создано духовное правление, а в 1841 году – Выборгское викариатство с епископом, который находился в подчинении у митрополита Санкт-Петербургского и Финляндского. В 1838 году в 21 православном храме молилось 36 000 человек. Через четверть века положение мало изменилось: из 1,5 миллиона жителей лишь 3% были православными, причем часть составляли военнослужащие, которые здесь жили временно. Однако именно для нужд гарнизонов начали возводиться храмы. Положение изменилось коренным образом лишь в царствование Александра III, когда русское население в стране начало постепенно увеличиваться, а в церковный обиход стал все сильнее проникать финский язык.

В 1892 году была создана самостоятельная Финляндская епархия, первым архиереем которой стал епископ Выборгский Антоний (Вадковский). За время его управления епархией, до 1898 года, были построены новые храмы, основаны Линтульский Свято-Троицкий монастырь близ ст. Райволы (ныне Рощино) и Братство прпп. Сергия и Германа Валаамских; на финском языке стал выходить журнал «Aamun Koitto» («Утренняя заря»), на русском – «Рождественские» и «Пасхальные» листки.

4 декабря 1905 года при архиепископе Сергии (Страгородском) Высочайше был утвержден приходский устав для православных приходов в стране, что содействовало упорядочению их внутренней жизни.

Л.К. : Как отразилась революция 1917 года на судьбе православия в Финляндии?

И.К. : После 1917 года общение между местной епархией и Церковью-Матерью прекратилось. Параллельно с национально-государственным становлением шло и административное оформление Православной Церкви Финляндии. 26 ноября 1918 года Православие было законодательным путем объявлено национальной церковью меньшинства. В декабре 1920 года Святейшему Патриарху Тихону было отправлено прошение о даровании автономии Финляндской Православной Церкви, на которое 11 февраля был дан положительный ответ. Однако правительство Финляндии стремилось к автокефалии, к тому, чтобы вопросы церковной жизни решались совершенно независимо от Московской Патриархии. Поэтому в ноябре 1922 года последовало соответствующее обращение Финляндской Православной Церкви на имя Святейшего Вселенского Патриарха в Константинополе, имевшего право устраивать дела Православных церквей, высшее управление которых находилось в расстройстве. Вселенский Патриарх Мелетий IV в июле 1923 года принял Финляндскую Православную Церковь в свою юрисдикцию только в качестве архиепископии с правами широкой автономии и рукоположил во епископа Сортавалского настоятеля прихода Эстонской Православной церкви, вдового протоиерея эстонца Германа Аава. В 1925 году епископ Герман был избран на Церковном Соборе архиепископом Карельским и Всея Финляндии. И в этой должности он состоял до 1960 года, когда по болезни ушел на покой.

Именно при архиепископе Германе произошло окончательное обустройство жизни Православной Церкви в Финляндии, были решены многие сложные вопросы и восстановлено молитвенное общение с Русской Православной Церковью.

Л.К. : Как изменялось число прихожан в послереволюционные годы?

И.К. : В 1925 году Православная Церовь в Финляндии была разделена на две епархии: Карельскую и Выборгскую. В последней было 12 приходов, расположенных на Карельском перешейке и в Южной Финляндии. Накануне Зимней войны в стране проживало 80 000 православных.

В результате Зимней войны Финляндская Православная Церковь лишилась четырех монастырей (Валаамского Спасо-Преображенского, Коневского Рождественского, Линтульского Троицкого и Печегского Трифонова) и многих храмов. Согласно финским источникам более 50 000 прихожан, т.е. фактически 60% православных христиан страны, вынуждены были покинуть родные места. Кафедра из Выборга переехала в Хельсинки. Стало расти число смешанных браков, детей от таких браков часто крестили в лютеранство. Это было непростое время для православного населения. В этих условиях первоочередное значение приобретало православное воспитание детей и молодежи.

В 1943 году был основан Союз православной молодежи, в 1958 – Православная студенческая ассоциация. Они открыли кружки и летние лагеря; была налажена издательская деятельность.

Государство взяло на себя обязательство возвести для переселенцев новые храмы, и к началу 1960 годов в разных городах были построены 14 церквей, 44 часовни, 19 домов для причта. В общей сложности власти потратили около миллиарда финских марок на восстановление Финляндской Православной Церкви.

Л.К. : Несколько слов об административном устройстве Финляндской Православной Церкви.

И.К. : На сегодняшний день высшим административным органом Финляндской Православной Церкви является Поместный Собор, который созывается раз в три года архиепископом и который состоит из 32 избранных на него клириков и мирян. Поместный Собор обсуждает и решает церковно-административные и духовно-нравственные вопросы. Исполнительным органом является Церковное правление, состоящее из епископов, асессора-юриста, иными словами, секретаря, и двух членов: одного духовного звания и одного мирянина, избираемых на Поместном Соборе.

В Автономной Православной Церкви Финляндии три епархии: Карельская, Хельсинкская и Оулуская. Службы совершаются на финском языке и по новому стилю, включая празднование Пасхи. Все члены клира избираются прихожанами. Для русскоговорящих финские священники служат регулярно по-церковнославянски только в Троицкой церкви и иногда – в Успенском соборе в Хельсинки, а также в церквах в таких городах, как Турку, Тампере и других.

Богословское образование будущие клирики и учителя Закона Божьего раньше получали, главным образом, в Духовной семинарии в Сортавале, перенесенной в 1940 году в Хельсинки, а с 1961 – в Куопио. Сейчас, начиная с 1988 года, это можно делать также в Институте православного и западного богословия при университете в г.Йоэнсу. Для православных детей в школах проводятся уроки Закона Божьего и православной этики.