LiteraruS

Историко-культурный

и литературный

журнал

на русском языке

Издается в Финляндии

с 2003 года

LiteraruS on kirjallisuuslehti venäjän- ja suomenkielellä

LiteraruS is a literary Magazine in Russian and Finnish

Издание журнала «LiteraruS-Литературное слово» осуществляется при финансовой помощи Министерства образования и культуры Финляндии, а с 2008 года несколько раз поддерживалось грантами Фонда «Русский мир»

opm rulit Paris-Sorbonne

LiteraruS №4, 2004 (весна)

СОДЕРЖАНИЕ

Вступительное слово 2004 года

ЭКСКЛЮЗИВНОЕ ИНТЕРВЬЮ

В.Л. Гинзбург: «Я все же надеюсь на победу разума»

НАША ИСТОРИЯ ВЧЕРА И СЕГОДНЯ

Тимо Вихавайнен. Образы Финляндии (Интервью для ж. «LiteraruS»)

Вера Терехина. Северное сияние Игоря Лотарева (Из серии «Вокруг Куоккалы» , продолжение)

Сергей Погребов. Путевые записки А.П.Милюкова (продолжение)

ПОЭЗИЯ

Олег Варданян. Стихи

Нина Гейде.Стихи

Анна Анохина. Стихи

ЛИТЕРАТУРНЫЕ ВСТРЕЧИ

Размышляя о А.П.Чехове (В.Б.Катаев, М.Михайлова, О.Демидова)

Алексей Чагин. Измерение души

Лийса Бюклинг. А.П.Чехов на финской сцене

Таисья Джафарова-Виитала: «Искусству перевода нужно учиться» (Интервью). О моих переводах

Е.Белодубровский. Песня финской девушки

ПРОЗА

Людмила Коль. Куриная косточка. Когда звезда упадет ( Главы из романа «Игра в пинг-понг». Предисловие: Ольга Астахина)

Николай Черепанов. Окунь, рассказ

Виталий Чапкович. Тиша глаз-на-кон, рассказ

ВЗГЛЯД

Игорь Воловик. Кто будет действовать в экстремальных условиях?

НАСЛЕДИЕ

Позитивные проблемы православной церкви (На вопросы ж. «LiteraruS» отвечает о. Хейкки Хуттунен)События, даты

СОВРЕМЕННАЯ ФИНСКАЯ ДРАМАТУРГИЯ

Кристиан Смедс. Дом, поглощаемый тьмой (пер. с финск.: Таисья Джафарова-Виитала)

АНОНСЫ

Наши скандинавские соседи. (Интервью датского журнала «Новый берег» )

ОБЗОРЫ И РЕЦЕНЗИИ

Александр Люсый. В небесном супермаркете

Александра Тухканен. Книги и судьбы

Осколки русского зеркала (перепечатка из ж. «Дружба народов» 12, 2003)

УЧЕБНАЯ СТРАНИЦА

Ваш русский язык (для курсов)

Милла Синиярви. Вакула, рассказ

(Разработка: Олег Варданян, пер. на финск.: Галина Пронина)

Фотографии для иллюстраций: Ану Маттила, «Oma maa»

Вступительное слово 2004 года

2003 год был первым годом существования журнала «LiteraruS-Литературное слово». И как при всяком начинании, его можно считать годом становления и поисков: каким должно быть наполнение журнала, какие авторы примут участие в нем, к каким темам читатель проявит наибольший интерес, как будут развиваться связи журнала в дальнейшем.

Публикации показали, что в Финляндии живет много по-настоящему талантливых авторов – поэтов, прозаиков, публицистов, переводчиков, – которые, открыв новую страницу в истории литературы русского зарубежья – финляндскую, – в будущем, наверное, смогут влиться в общий литературный процесс, по которому идет развитие русской литературы.

Опыт показал также и то, что в Финляндии много авторов, прекрасно владеющих русским языком как вторым.

Прожитый год был интересен также и для тех, кто выступил с публикациями: впервые в Финляндии появилась возможность напечатать литературные статьи, рассказы, стихи на русском языке в «толстом» литературном журнале, заявить о себе.

Журнал смог расширить связи и привлек к участию авторов стран Балтии, Скандинавии, Центральной Европы.

Большое место было отведено статьям историко-культурного характера, посвященным взаимодействию, взаимовлиянию и взаимопроникновению культур, историческим связям Финляндии и России, а также статьям, имеющим общекультурное значение, что особенно важно иметь в виду во времена глобализации и интеграции.

Журнал был задуман как интеграционный и в дальнейшем будет придерживаться этой линии. С 2004 года меняется его подзаголовок: отныне он будет называться «Историко-культурный и литературный журнал на русском языке в Финляндии», так как именно такое название лучше всего отражает его направленность и, самое главное, на сраницах журнала нас всех объединяет прежде всего русский язык, а не национальная принадлежность.

Людмила Коль

Главный редактор

***

Алексей Чагин

д-р фил. наук, заведующий Отделом ИМЛИ им. М.Горького РАН

Измерение души

Удивительный писатель Чехов, удивительный материк человеческого духа – материк, который каждое поколение открывает для себя по-своему, и многие из этих открытий еще впереди. В посмертной судьбе Чехова есть одна особенность, данная далеко не каждому: он давно и навсегда вошел в сонм великих, стал равным среди равных на том пире всеблагих, о котором писал Тютчев, – но до сих пор для каждого русского очевидно его живое присутствие в нашей жизни, он очень просто, естественно вошел в каждый русский дом (быть может, и не только русский) на правах близкого человека, друга, собеседника. Не случайно на дверях его московского дома-музея гости видят словно повешенная сегодня табличку: «Доктор А.П. Чехов» – кажется, что двери сейчас откроются, и хозяин встретит нас. Мы иногда не задумываемся, как недавно он жил, какое малое пространство времени отделяет его от нас. Для меня, скажем, Чехов – и великий писатель, и вполне конкретный, живой человек, которому брат моего деда помогал в подготовке путешествия на Сахалин, о встречах с которым рассказывала мне в детстве бабушка, учившаяся в ялтинской гимназии в те годы, когда писатель подолгу живал там. То есть – всего два поколения отделяют его от меня и моих сверстников, и потому каждая встреча с его произведениями – как живое прикосновение чеховской руки.

Удивителен и огромен мир, созданный Чеховым. Здесь – и та благоуханная русская проза, путь к которой тянется от «Повестей Белкина», от лермонтовской «Тамани», от Тургенева, Толстого, в которой царствует целомудренное и могущественное слово, способное сберечь образы, голоса и звуки навсегда ушедшей жизни, и воспеть ее, и простить, и оплакать. Сила добра и милосердия, живущая в чеховском слове, вдохновляла и следующие поколения в наступившие жестокие времена. «Чехов – самый православный из русских писателей… Ибо что есть православие, если не полное прощение, полный отказ от осуждения…», – это, быть может, не бесспорное, но и далеко не случайное размышление сохранилось в дневниковых записях одного из самых ярких и трагических поэтов первой «волны» русской эмиграции Бориса Поплавского. А дальше – важнейшее для него признание: «Вся моя поэзия – это только голос Сони, или по крайней мере я бы хотел, чтобы вся моя поэзия была голосом Сони, утешающей дядю Ваню, брошенного всеми в разоренном имении». При этом чеховской прозе была в полной мере свойственна та социальная зоркость, которая всегда отличала русскую литературу: от «Ревизора» и «Мертвых душ» родственная нить идет к «Смерти чиновника», к «Толстому и тонкому», к «Человеку в футляре» – этот ряд названий можно продолжать. Но, как и у Гоголя, и у других больших художников, социальная критика, не став самоцелью для Чехова, выходила в его произведениях на иной уровень, перерастала в вечный разговор о душе человеческой. И в этом повороте к человеку – вспомним «Палату № 6», того же «Человека в футляре» – чеховская проза оказывается предельно концентрированной и телескопичной, в ней короткое повествование вмещает в себя целую человеческую судьбу, конкретный образ обретает емкость символа.

Известны слова Л. Толстого о Чехове как о «Пушкине в прозе». Но в этой прозе неизбежно ощущается и сознание человека на разломе эпох, чутко воспринимающего приближение, а потом и наступление нового, двадцатого века с его историческими потрясениями и разверзшимися духовными безднами. Чувство нарастающей и во многом предощущаемой дисгармонии жизни живет в мире Чехова, в его повестях и рассказах, в его пьесах. Здесь, в этом мире, равно уместны и «Мужики», и «Черный монах», и «Дядя Ваня»; здесь реализм демонстрирует бездонность своих возможностей: он и беспощадно высвечивает изуродованность сегодняшней жизни, и заглядывает, храня память о Достоевском, в глухие закоулки человеческого сознания, и подходит к той черте, за которой открываются стихии сюрреалистических видений.

Новый поворот русской литературы к человеку совершался и в чеховских пьесах, открывавших в сценическом пространстве иное измерение – измерение души. Потому и нет в этих пьесах грандиозных событий, напряженной интриги – все трагедии, все взлеты и падения происходят в душе человеческой. Лучше всех сказал об этом сам автор «Трех сестер» и «Вишневого сада»: «В моих пьесах ничего не происходит. Люди гуляют, говорят глупости, обедают, просто обедают, а в это время рушатся их жизни». Не стану углубляться в таинства чеховского театра, – об этом написано много – а приведу лишь слова Л.Толстого, которые сам Чехов, радостно смеясь, передал Бунину:

– Знаете, я недавно у Толстого в Гаспре был. Он еще в постели лежал, но много говорил обо всем и обо мне, между прочим. Наконец, я встаю, прощаюсь. Он задерживает мою руку, говорит: «Поцелуйте меня», – и, поцеловав, вдруг быстро суется к моему уху и этакой энергичной старческой скороговоркой: «А все-таки пьес ваших я терпеть не могу. Шекспир скверно писал, а вы еще хуже!»

Наверно, мало кто из драматургов удостоился при жизни столь высокой «хулы».

Москва

***

Николай Черепанов

О К У Н Ь

Рассказ

«Ноb bкогда яb bвзглянул вокруг, яb bувидел

то, чтоb bпреждеb bоставалосьb bскрытым:

там, гдеb bупалаb bбольшаяb bель, росли

десяткималеньких. Этоb bбылb bцелый

небольшойb bлесок, посеянный большой

ельюb bи выросшийb bподb bееb bпокровом.

Упрямые, злыеb bиb bколючие, маленькие

елочки тоже словно грозили мне оттуда,

снизу»

Юхани Ахо, «Совесть»

Было около полудня начала месяца маяb bвb bмаленькомb bхуторском поселке Пюхясало. Окутавшая сb bутраb bокрестностиb bсераяb bтуманная марь постепенно рассеивалась. Проглянуло солнце, прибавляя тепла; прояснело, и многое стало видноb bдалекоb bвокруг, показалисьb bдаже синеющие лесные увалы на противоположном берегу озера. Деньb bстоял тихий.

На приступке у покосившегося серого амбара сb bбурымиb bпятнами когда-то красной краски, сидели двое, обутые в резиновые сапоги до колен. Один был одетb bвb bнезастегнутыйb bчерныйb bватник, другойb bвb bстарую солдатскую куртку цвета хаки, его головуb bпокрывалаb bчернаяb bвязаная шапочка. Около часа назадb bониb bвернулисьb bсb bкладбищаb bнаb bпесчаной горе в дальнем конце озера, километрах в шести от поселка, если идти коротким путем по лесной тропинке. Там, год назад, былаb bпохоронена их крестная мама, тетя Нюра, иb bсегодня, наконец, ониb bпоставили ей надгробную гранитнуюb bплитуb bсb bнадписью, цветникb bиb bоградку. Заготовкиb bсделали в короткий срок за небольшие деньгиb bиb bводкуb bв гранитном карьере у Каарлахти за Кексгольмом. Установилиb bвсе быстро, с помощью трех местных мужиков, изb bкоторыхb bодин, поb bпрозвищу Цыган, обладал такойb bсилищей, чтобезb bпостороннейb bпомощиb bпоставилb bнаb bштырьb bвертикальнуюb bгранитнуюb bплиту. Окончание события положенным обычаем обмыли у могилы двумяb bлитрами самогона на томатной пасте.

То ли из-заb bзавершенности важного дела, то лиb bиз-заb bтихогоb bтеплого дня, тоb bлиb bиз-заb bвстречи, которыеb bбывалиb bредкимиb bвb bпоследние годы, а может быть, из-за выпитого самогона, настроениеb bбыло торжественно-грустное иb bленивое. Былоb bбезветренно, солнцеb bзаметно пригревало. Истома царила в них самих и в окружающем мире.

Поb bдорожкеb bзаb bамбаромb bпослышалисьb bслегкаb bшаркающие, но уверенные шагиb bиb bпоявилсяb bневысокогоb bростаb bчеловекb bсb bбодрым выражениемb bкрасногоb bзагорелого лица. Голова былаb bпокрыта старым картузом, над козырьком которогоb bблестелиb bдвеb bмаленькие позолоченные бляшки, какb bосколки какой-то государственной эмблемы. На нем былаb bчерно-синяя суконнаяb bкурткаb bсb bостаткамиb bзеленых нашивок лесника на рукавах. Вывернутыеb bнаружуb bголенищаb bвысокихb bболотныхb bсапогb bболталисьb bнижеb bколен...

– Здорово! – сказалb bон, растянувb bротb bвb bбелоснежнойb bтридцатидвухзубой, чутьb bнарочитойb bулыбке, круглое лицо сияло от неожиданной, неb bчаемойb bдоb bэтогоb bудачи.

–Ну что,Витя, какb bдела? – соннымb bголосомb bспросилb bЛешка, – тот, что был в шапочке.

–Как чуял, что вы здесь, – ответил Витя. – Чегоb bрасселись? Тете Нюре памятник поставили? Обмыли? Этоb bуb bнасb bсвятое, могилаb bкрепче будет... А и памятник дольше простоит, – хохотнул он.

–Не бойся, все будет в порядке. Хоть что-то сделали, – сказал третий, Володя.

–Ну вот, и Слава Богу! Царство ейb bнебесное! – бодроb bкрякнул Витя. – Налей хоть стакан, Лешка, помянуть, а то иb bголоваb bтрещит после вчерашнего. У тебя ведь осталось, небось, а? Лешка ухмыльнулся:

–Ну, ты и мужик! Тебя не поймешь – неb bто помянуть, не то опохмелиться. Но нюх у тебя – дай Бог каждому.

–Да, брось ты, Григорьич! Все мы люди. Ты меня знаешь – я тебя уважаю. Совесть-то у меня есть же.

–Говоришь, уважаешь, совесть? Экие слова-то необычные у тебя, серьезные. – Алексей встал, зашел в дом и черезb bминутуb bвышелb bс полным граненымb bстаканомb bбурогоb bсамогона: – На, держи, геройb bлесоповала.

–Спасибо! – Виктор снял картуз, обнажив лысую голову, помянул тетю Нюру, пожелал живым здоровья, сb bнаслаждением, медленно, неb bотрываясь выпил стакан и блаженно вздохнул. Володеb bонb bпоказался человеком, нашедшим средиb bиссушающейb bжарыb bпустыниb bдолгожданнуюb bключевую воду.

Выпив, Витя растянул плечи иb bбодроb bсказалb bЛешке:

–Давайb bя тебе дров хоть немного поколю – вон у тебяb bпередb bсараемb bсколькоb bкряжей валяются. Я же тебеb bсамb bэтиb bчетыреb bберезовыхb bхлыстаb bсb bЧерничной Горки привез и распилил еще в прошлом году, а ты дажеb bв сарай не убрал. Чтобы все видели, что не боишься? Или чтоб завидно было? Или что?

–А ничего, лень просто. Зато ты у насb bдобрыйb bмолодец. ВсюЧерничную Горку ветками и сучьями так завалил, что там теперь мышь не пролезет, неb bтоb bчтоb bягодыb bсобирать. Тожеb bмне, заботливый труженик лесного хозяйства.

–Да, я пока еще лесник, – заорал Витька, – и своимb bлюдямb bя всегда стволы давал , и наb bкряжиb bразделывал. Тыb bжеb bзнаешь: четыре хлыста – шесть бутылок – деньгиb bнеb bнужны, имиb bпечкуb bнеb bпротопишь и душу не согреешь. А за сучья мне никто ни стакана. Нуb bтак и заткнись. Понял? И хрен с ними. Сгниют они, иb bвсеb bдела. Иb bхрен с ними совсем, и со всеми.

–Давай ка, коли лучше дрова, если силу девать некуда. Это тебе не кошек изb bружьяb bстрелять, – буркнулb bАлексей.

–А... кому нужны эти твари бездомные, дармоеды поганые – только рыбу воруют. Я из одного черно-белого – он в кастрюлю за мясом полез, стервец – подстилку себе для ног сделал. Большущий был котяра, голову только пришлось отрезать – дробью разнесло. – Витька взял колун и с особым остервенением стал разбивать огромные кряжи.

–Слушай, Леша, – сказалb bВолодя, – Какоеb bжеb bдьявольское здоровье нужно иметь ? Я бы сейчас и топораb bнеb bподнял, а этому зверю хоть бы что!

–Волчара! – выдохнулb bЛешка. – Давай-каb bиb bмыb bпомянем, повспоминаем. Сb bуходомb bтетиb bНюрыb bцелыйb bэтапb bнашейb bжизниb bзакончился, как отрезалоb bнавсегда. Такb bчто, чувствуюb bя, деньb bсегодня особый – под знакомb bпотериb bиb bразлуки, когдаb bдорогиb bрасходятся.

–Разлука всегда печальна... даже, когда поезд провожаешь... раз – и ушел за поворот, – сказал Володя.

–А бывает так, что поднял, бросил, да еще ногой поддал – самb bсебя и лишил, – прогудел Алексей, вставая.

Он вынес из дома небольшую пластиковую канистру, полную банку свежей щучьей икрыb bсb bложкойb bиb bдвеb bвыщербленныеb bэмалированные кружки. Разлили и выпили. Витя продолжал с ожесточением лупитьb bпо кряжам.

–Знаешь, Леша, – задумчивоb bсказалb bВолодя минут через пять, – место там, на кладбище, замечательное, правда? Вид наb bвсеb bнашеb bозеро, иb bсухо, иb bсосны, иb bтишина... Этоb bведьb bещеb bфинское, старинное кладбище. Рядом та каменная башенка на пригорке. Раньше, в детстве, я помню, болтали, что у финнов она былаb bместомb bказни, потом говорили, что это какой-то специальныйb bмаяк. Какойb bтолько вообще про все чуши не несли!... А я недавно случайноb bузнал: ту башню финны построили в тридцатые годы вb bчесть какой-тоb bземельной реформы или закона – так каждый, понимаешь, каждый человекb bпринес камень со своей земли, со своего хутора, иb bизb bвсехb bэтихb bкамней башню и сложили. А на самом верху был выкован Карельский герб... Только теперь его нет. В первые годы послеb bвойныb bнаb bметаллолом разобрали. Раньше там, наверное, праздникиb bпроходили, торжества всякие, а теперь разве нагадит кто-нибудь внутри башни, да мусора набросает, и все. Ну что за б...во, т...ю м...ь! Цыганb bговорит, чтоb bкогда покойников сейчас в землю закапывают, часто старые черепа находят. А самих могил уже не осталось – некоторые, чтобыb bпамятникb bсвой дешевле обошелся, просто стесывали на старых плитах финскиеb bимена и свои выбивали. Тетя Нюра, если бы знала, с ума бы сошла!

Лешкаb bпомолчал, сплюнул иb bсказал:

–Слушай, Володька, этоb bсамый простой способ создавать новое. Таких людей всегдаb bхватало. Мне говорили, что где-то на Белоозереb bизb bстарыхb bмогильныхb bплитb bступеньки перед домами делали... Новое, новое!!! Неb bпочинить, неb bреставрировать, а замазать и чего-нибудь наляпать. Аb bможноb bиb bне ляпать, если лень; сегодня разрушить иb bзавтраb bзабыть. Давайb bкаb bлучше выпьем еще, а то с души воротит. Здесь, понимаешь, целымиb bпоколениями и веками обустроенную жизньb bвb bединыйb bмигb bкакb bзлым ветром сдуло, и следы исчезают; только духb bпрежнего, – онb bповел рукой, – пока витает... Аb bим, чтоb bтам, взамен? Хотяb bлюдиb bэто честные, работящие, упорные, иb bнаb bлюбомb bместеb bвсеb bналадят, а память и тоска, наверняка, остались. Высшая политика, когда люди - навоз. Вот тебе и весь хрен до копейки.

Выпили из кружек, закусилиb bикрой, помолчали.

Лешка снова заговорил со злостью :

–А этот Витька-зверюга и колотит, и колотит, и все ему по хрену. – Онb bпомолчал. –Помнишь, когда мы приехали вb b45-мb bгоду, дорогиb bлесныеb bбылиb bровные, сb bпеском. На велосипеде едешь – не подпрыгнешь, а сейчасb bраздолбалиb bвсе к чертовойb bматериb bлесовозами. Аb bриги, сеновалы? Аb bполя? Чистые, с канавками. Где эти канавки? Болото сплошноеb bиb bбурелом. Лес, видишь, именно здесь ближе и проще валить, да ещеb bиb bбросают

недоделанным! В Хассинлампиb bвсюb bрыбуb bвытравили- решилиb bкарпов разводить. Какие-то, вроде научные сотрудники, б...ь, изb bодного специального Института на лодке ездили, из резиновойb bкишкиb bтакойb bдрянью поливали, что вонь в поселкеb bчутьb bнеb bмесяцb bстояла, как ветер оттуда подует. Потравить-то потравили все начисто, а карпаb bзапускать раздумали, в другом институте решили, что не надо – неb bприживется. Так что ни лещей, ни карасей, ни раков теперь тамb bнет – только комары.

Володяb bпосмотрелb bнаb bнегоb bиb bнахмурился:

–Мнеb bНиканорb bГаврилович рассказывал, что когда он здесьb bоказалсяb bвb b44b bгоду – сразу как все жители ушли, – тутb bбылиb bтолькоb bодниb bрыжиеb bкошки. Людейb bнет, аb bдомаb bстоят, хлеваb bстоят, мельницы – целые, нетронутые... В нашем доме на косяке до сихb bпорb bнадписьb bесть: 27/VII-44 – химическим карандашом иb bподписиb bнеразбочивые . Так вот он вместе с другими в первуюb bочередьb bкирхуb bна дрова разобрал – ту, которая у озера Кахвенитсан стояла, а потомb bи мельницу уb bХассинлампи – гдеb bуb bостатковb bфундаментаb bтеперь грязная лужа, а яблони и смородина лесом заросли. Помнишь, вb bсвоеb bвремя мы там охапки ревеня набирали. И все шло наb bметаллолом, наb bдрова, на водку. А сейчас, знаешь, он когда выпьет, такb bчутьb bнеb bплачет; каюсь, говорит. А что толку?.. Самоеb bчтоb bпаскудное, Лешка, – иb bтакоеb bощущениеb bуb bменяb bвсегда, иb bболезненноеb bкакb bзаноза, – что это моя Родина, и она гниет. Я ведьb bздесьb bвырос, мыb bздесь с тобойb bкаждыйb bкамешек, каждыйb bручеек, каждуюb bтропинкуb bзнаем, можем ночью без фонаря по лесу ходить.

–Наша-то, Родина, наша, да и не наша, – сказал Лешка. – Еслиb bкто-то ее испохабил, кто-то «они», так «они» – это ты иb bяb bтоже; как ни крути – мы к этому причастны. И вот это-то и есть тоb bсамоеb bпаскудное, о котором ты говоришь... Ведьb bэтоb bжеb bне «свое» или «чужое», это живая земля и людские творения. И у того, кто сb bнимиb bтак поступает, вообще Родины нетb bникакой... А мы с тобой, – онb bпропел слегка дурашливым фальцетом, – вb bлесуb bгуляли, домойb bтропинки не нашли. – Он помолчал. – Эта наша родимаяb bпесня- «Шумел камыш» – очень печальная, хорошо под водку идет ... или водка под нее.

Витя бросил колун и подошел, улыбаясь и сверкаяb bлысиной:

–Ну, чего, мужики, заскучали? За работу немного полагается, Григорьич?

Разлили.

–Будьте здоровы! – Витя зачерпнулb bизb bбанкиb bикры, пожевал, сплюнул какую-то щепку, посмотрел на небо и сказал:

–Сейчасb bсамоеb bвремя за щукой идти. Я позавчера штук десять взял вb bзаливчике, уb bменя и острога там припрятана. Ну, пошли, можетb bиb bВамb bнаb bухуb bподкину, – белозубо засверкал Витька и пошелb bкb bберегу.

Заb bнимb bмедленно, как зачарованные, брелиb bЛешкаb bсb bВолодей, несяb bсинююb bпластиковую канистру. Солнце уже светило вовсю. На голубом небеb bразбросалоb bредкие перышки облачков. На земле все было желто-зеленым, толькоb bсерели каменные валуны, и густо темнели редкие сосныb bиb bнизенькиеb bшпили можжевельника. В просветах между деревьями сb bмелкойb bещеb bлиствой блестело озеро. Легкийb bпрохладныйb bветерокb bобострялb bощущенияb bи воскрешал, не смотря ни на что, весенние надежды прошлого.

Косогор, спускающийся к заливу, был усеян синимиb bперелесками с кое-где мелькающими красно-лиловыми пятнамиb bволчьегоb bлыка. На затопленном весенней водой берегу торчали корниb bдеревьев, густойb bхвощ и еще тоненький желтыйb bтростник. Дноb bместамиb bбыло илистое, вязкое. Но Витя былb bспециалистомb bсвоего дела. Подтянув сапоги он быстро, но осторожно и тихоb bзашелb bв воду выше колен и замер, подняв над плечомb bострогуb bиb bпереводяb bвзгляд с одной тростинки на другую. Это был прямо-таки снайперb bнаb bвойне. Вдруг острогаb bрезкимb bдвижениемb bметнуласьb bметраb bнаb bдваb bвперед.

–Есть первая, сучка!

Володя с Лешкой сидели на берегу, смотрелиb bнаb bтихиеb bзаводиb bзаливчика, на маленький островок с единственной корявойb bберезкой, на почти белый на солнце остроконечныйb bкаменьb bрядомb bсb bней, наb bловкого хищника Витьку... иb bпотихоньку пили самогон.

Наконец Лешка сказал:

–Слушай, Витька, хватит. Нуb bнаb bкойb bчерт тебе это зверство. Ты уже иb bтакb bнаb bцелуюb bнеделюb bналовил. Кончай. Иди выпей, а то не оставим ни хрена.

–Восемь штук, триb bушлиb bподранки! – сb bгордостьюb bкрикнулb bВитька. – Завтра на станции продам. И на вино и на табак и вамb bещеb bтушку кину.

Он бодро захлюпал на берег.

Подобрали место поудобнее, посуше, гдеb bводаb bуb bберегаb bбылаb bпрозрачной, на дне песок и камешки. Иb bможно было присесть а поваленное в воду дерево.

–Здесь когда-то был финский лодочный сарай – из бревен, а крыша дранкой крыта, двускатная, – сказал Володя.

Витяb bпрервал:

–Лучшеb bглянь – вb bканистре-тоb bещеb bкак? Бултыхается? Ну-ка разливай, Григорьич!

–Некуда разливать, кружки не взял, обойдешься из горлышка.

Выпилиb bпоb bглоткуb bиb bзакурили.

Стоялаb bполнаяb bтишина, толькоb bмелочьb bплескаласьb bиb bкругиb bрасходились поb bводе. Далеко-далеко, слеваb bотb bостровка, черезb bпролив виднелась песчанаяb bкосаb bХонкониеми, гдеb bещеb bнеb bтакb bдавно....

Неожиданно Витькаb bнапрягся, уставившись неподвижноb bв водуb bпрямо перед собой.

–Тыb bчто, золотуюb bрыбкуb bувидел, алкоголик? Илиb bбутылкуb bводки? – усмехнулся Лешка.

Но Витя медленно поднял острогу иb bтихоb bпрошептал:

–Нет, ты смотри, смотри! Ребята! Я такого не видал еще.

Володя с Лешкой глянули в место, указываемоеb bВитькой. Лешка покачал головой:

–Перепил мужик. В корягеb bрусалка мерещется.

–Да тише, ты, тише, – зашипел Витька. – Это окунь, мужики, даb bкакой! Вы такого ни в жисть не видели. Это же чудище!

Володя с Лешкойb bпереглянулись:

–Очумел? Окунь? Веснойb bуb bберега? Тебе, волку, эта рыба скоро в воздухе почудится.

–Нет, мужики, смотрите, он же поворачивается!

И в самом деле, «коряга» слегка повернулась боком и всеb bтроеb bясно увиделиb bбоковыеb bпоперечныеb bзеленыеb bполосыb bиb bкрасноватыеb bплавники. Они замерли.

–Что это у него на боку за жабройb bторчит? Какая-тоb bмедальb bчто-ли? – тихо сказал Володя.

–Это не медаль, дурак, это блесна какая-то. Старая. Только необычная, вроде из эмали, – прошептал Витька. – На килограммаb bтриb bпотянет. Вот это окунь. Даже в разуме не держал такого.

–А чего он стоитb bтакb bтихо? – спросилb bЛеша. – Знаетеb bчто, может, это дух-хозяин этого озера?

–Брось хреновину городить. Здесь в Киимаярви хозяева мы !!! – заорал Витька.

Лешка вскинулся:

–Это ты то хозяин?! Даb bтыb bниb bхозяином, ниb bработником быть не можешь. Тыb bударник - истребитель... флорыb bиb bфауны – вот ты кто.

Витька даже неb bслышал. Глазаb bегоb bгорели, шеяb bвытянуласьb bвперед, а в углу рта появился пенныйb bпузырек.

–Сейчасb bэтотb bдухb bбудет у нас на крюке корчиться, – выдохнул онb bи, привстав, резкоb bударилb bострогой. Взметнулсяb bпесок, раздалсяb bмощныйb bвсплеск, закачался тростник. Витька рванул на себяb bострогу, ноb bонаb bбылаb bпуста. Толькоb bна одном зубце торчал кусок белого мяса сb bчешуей.

–Ушел, сука, мать твою! – завизжал Витька в бешенстве. – И все из-заb bвашей болтовни. – Он с силой запустил свое орудиеb bвb bкусты. – А, сука, такую шкуру упустить! Тоже мне, хозяин проклятый!

Володя почувствовал облегчение, но молчал.

Витькаb bмотнулb bголовой:

–Ладно, Лешка, взболтни-каb bсвоюb bпосудину. Такая дура, ушла прямо из рук, из под носа утекла.

–Ну и Слава Богу, что он ушел. Твоей кувалдой толькоb bкускиот живого оттяпывать, которые ты же сам сапогом и растопчешьb bкомуb bэто нужно, герой хренов?! Ни себе, ни людям, – соb bзлостьюb bсказалb bЛешка. Он махнул канистрой: –Кой-чего еще осталось, поb bглоточкуb bиb bвсе. То, чтоb bдома, толькоb bнаb bзавтра, иb bтакb bужеb bдоb bодуриb bнажрались.

Витька сделал большой глоток изb bканистры, передалb bАлексею, тот тоже глотнул и отдал посудину третьему. Вовка поднесb bвинтовоеb bгорлышко канистры к губам, запрокинул и почувствовал, как льется в глотку сивушная бурда. Он глотал и почему-то не могb bостановиться, пока не выпил весь остаток.

–Третьемуb bвсегдаb bбольшеb bдостается, – осклабился он. – Ну, я пошел. А свою тушку возьмите, может силb bхватит сварить, а то стухнет. – И он стал запихивать щукb bвb bсетку, привязанную к поясу под курткой.

Солнце склонялось к лесу. Володяb bмедленно, пошатываясь, брел поb bтропинке, пережевываяb bвоb bртуb bзапахb bсивухи, рыгаяb bиb bотплевываясь, кb bсвоемуb bхолодномуb bиb bпустомуb bдому. Вb bсознанииb bвихрями, как оводы или слепни, крутились обрывки не то мыслей, не то ощущений: «Какой день стоитb bхороший. Родному человеку памятник поставили. Такая тишина! Зачем же долбать этойb bстрогой? А мы сидим, смотрим. Истуканыb bбессловесные, вb bпьянойb bболтовнеb bсомлели иb bсобственномb bбессилии, иb bэтоb bроковаяb bнашаb bбеда. Аb bдолбают, разрушают, убиваютb bведь тожеb bот какого-то бессилия? Или от страха? Из зависти, что не можешь надb bвсемb bвластвоватьb bвb bприроде? Аb bесли без злого умысла, а просто – раззудисьb bплечо?! Круши старое – надо новое создавать! Но что же это за новое такое? Бетонные многоэтажные улья для людей прямо в полях? Новые надписи на могилах? Новые суперкарпы в озерах? Новые просторыb bотb bвырубокb bлесов? Что за проклятая склонность разносить все старое наb bклочкиb bдля лучшей, якобы, жизни? Иb bведьb bперваяb bчастьb bвсегдаb bотлично получается, а вот вторая... Суета, активность. Безb bмысли, безb bжалости, а надо бы остановиться иb bподумать. Неужелиb bникогдаb bне одумаемся? И я сам, дерьмо такое, суечусь, хоть и ползком. Говорю одно, думаюb bдругое, делаюb bтретье. Вонючая, липкаяb bпаутина опутала».

Егоb bохватилаb bтакаяb bненависть к себе, к самомуb bсвоемуb bсуществу со всей его требухой, что он замоталb bголовой, какb bбык, и зачем-то, скрипяb bзубами, побежал, падаяb bиb bвставая, покаb bнеb bударился о калитку.

Топить печку не было сил. Прямо в сапогах и ватникеb bонb bлегb bна кровать и завернулся вb bстарое, сb bдыркамиb bлоскутноеb bодеяло. Закрыв глаза, увидел ухмыляющегося Витьку сb bострогой. Где-тоb bвb bголове или в ушах зазвенело, и стало мутить. Он открыл глаза - иb bтут жеb bпотолок, пол, окно, стены - всеb bначалоb bкружитьсяb bсb bнарастающей скоростью, а птичьи голосаb bзаb bокномb bпревратилисьb bв нестерпимыйb bвизг. Мелькалиb bнадгробныеb bплиты, щуки, канистры, болота, затопленные поляны, убитые рыжие коты.

Вскочилb bсb bкровати, упал на колени, и его сталоb bбезудержноb bрватьb bзловоннойb bбуройb bсивухой, котораяb bзаливалаb bпол, штаны, рубашку. Казалось, что он уже давноb bплаваетb bвb bэтойb bотравленнойb bжиже, какb bвb bболоте, ноb bспазмыb bнеb bпрекращались. Онb bдрожал, покрывалсяb bпотом, и, почти теряя сознание, чувствовал как наизнанку выворачиваются не только все тело и все внутренности, но и самая жизнь.

Очнулся, лежа в блевотине. Но, как это ни странно, звона вb bушахb bиb bтошнотыb bнеb bбыло, аb bбылаb bлишьb bсильнаяb bслабость, невесомость во всемb bтелеb bиb bпочтиb bфизическиb bощущаемаяb bпустотаb bизбавления.

Двигаясь как автомат, он кое-какb bвымылb bпол, кинулb bвb bуголb bгрязное белье, одел чью-тоb bстарую рубашкуb bбезb bпуговиц, женскийb bшерстяной жакет, старые ватные штаны, вязануюb bшапочку, обрезаныеb bстарые валенки и, растворив все окнаb bиb bдвери, вышелb bнаb bулицу. Пусть выдувает всю эту сивушную жизнь. Все равно, красть некомуb bи братьb bнечего. Егоb bшаталоb bиb bсильно знобило, но, ощущениеb bбестелесности сохранялось. Солнце еще не село, но былоb bнадb bсамымb bлесом на том берегу озера, и по-прежнему было тихо. Онb bдошелb bдоb bЛешкиного дома и прошел через холодную кухню в комнату. Тамb bбыло тепло – топилась вовсю старая круглая финская печка. Лешкаb bлежал на железной кровати, укрывшись серымb bсолдатскимb bодеяломb bиb bтупоb bсмотрел в какой-то научный журнал 10-летней давности.

Он повернулb bголовуb bиb bспросил:

–Что? Плохо?

–Было совсем худо. Сейчас, так,... . Легче, только знобит.

–Еще бы.Столько самогона принял. Вон там горячий чай стоит, выпей кружку и надень овчинный тулуп вместоb bсвоегоb bбарахла. Ну и вырядился, обормот. Сядь!Посидиb bиb bпомолчи.

Лешкаb bзакрылb bглаза.

Минут черезb bдвадцатьb bВолодяb bсогрелся, ноb bсивушныйb bзапахb bчувствовался и в комнате, ему захотелось на воздух.

–Слушай, Лешка, я проедусьb bнемногоb bнаb bтвоейb bлодке, покаb bсветло.

Лешка буркнул, не открывая глаз:

–Давай, толькоb bшапкуb bоденьb bпотеплее и мои сапоги. Снасти в лодке. И недолго! Ещеb bмнеb bнеb bхватало за тобой по ночам шляться или утопленника вытаскивать.

Володя выехал за камыши. Противоположный берег озера был еще красноватым от солнца, хотяb bоноb bужеb bзашло, иb bпоявилсяb bмесяц. Володя распустил спиннинг, но ехал вдольb bкамышейb bмашинально, не думая ни о рыбе, ни о Лешке, ни о Витьке, ни о кладбище, вообще ниb bо чем; просто плыл как травинка по течениюb bреки, какb bпушинкаb bвb bвоздухе. Лодку пригнало к тростнику в устье небольшой речки, и она остановилась. Володя молча смотрел в воду. Вдруг прямо уb bсамогоb bборта он увидел огромного окуня, иb bэтоb bбылb bнеb bпростоb bогромный окунь, этоb bбылb bтотb bсамыйb bогромныйb bокуньb bвесомb bоколоb bтрехb bкилограммов, с рваной раной на боку от Витькиной остроги, иb bкзади от жабры у негоb bторчалоb bчто-тоb bвродеb bбелойb bблесны. Окуньb bнеb bдвигался, и всматриваясь вb bэтуb bблеснуb bВолодяb bразличилb bнаb bней посередине, на белом фонеb bкакой-тоb bсинийb bузор. Внезапноb bегоb bохватил охотничий азарт, прямо как последний шанс. Как жеb bего поймать, этого окуня? Зря Витька набрасывался на него сb bострогой, как зверь. Тут так нельзя. Видишь, он стоит себеb bтихо, спокойно. Нет, емуb bнаживочкуb bвкуснуюb bнадоb bиb bтихонечкоb bтак, аккуратно, аккуратно, только не спешить, не спугнуть его, чтобыb bонb bповерил, что его простоb bпокормят. Отb bчистогоb bсердца. «Сейчас, сейчас, дорогой», - приговаривал он, шаря по дну лодки вb bпоискахb bнаживки. Наконец, он нашел маленькую зимнюю удочку с мормышкой, опустилb bееb bв воду и стал «играть» ею перед самой мордой окуня. Ноb bокуньb bне обращал на нее ни малейшего внимания, только шевелил плавникамиb bиb bнеb bдвигался. Тогдаb bВовкаb bнасадилb bчервякаb bизb bржавойb bбанки, валявшейся на корме. Но и на эту приманку окунь не поддался. И тут Вовка абсолютноb bясноb bиb bокончательноb bпонял, что этогоb bокуняb bемуb bне

поймать, болееb bтого - иb bловитьb bегоb bнельзя.. Этоb bнеb bтолько бесполезно, ноb bиb bнехорошо. Егоb bрыбацкийb bзапалb bкак-тоb bсразуb bиспарился. И напоследок он решил просто «угостить» окуня, сделатьb bему подарок – высыпал прямо его мордой всех червей - иb bживыхb bиb bдохлых – из Лешкиной банки. Некоторые из них попали окуню на спину, некоторые, извиваясь, проплывали прямо у его сомкнутой пасти. Один из них даже зацепился за бело-синюю блесну. Окуньb bрастопырилb bвсе плавники и мотнул туловищем. Теперь червяки больше не касались егоb bи опускались на дно. Окунь слегка несколько раз шевельнулb bпастью, какb bбудтоb bсделалb bглотокb bводы, илиb bсказалb bчто-то, подвигал туда-сюдаb bбоковыми плавниками иb bмедленно, спокойноb bиb bуверенно поплылb bкb bустьюb bречки. Володяb bсмотрелb bемуb bвследb bиb bощущалb bневозвратимую потерю и тоску.

Когда он вернулся, уже почти стемнело. Лешка сел наb bкровати:

–Чтоb bсb bтобой? Уb bтебяb bвзглядb bкакой-тоb bненормальный.

Вовкаb bрассказал про окуня. Лешка покрутил пальцем у виска, сочувственноb bпокачал головой:

–Со мной тожеb bвсякоеb bбывало. Похожеb bбелой горячки у тебя нет, но сделай так, как я скажу. Вонb bтамb bнаb bполочкеb bснотворное. Прими две таблетки немедленно. Ложисьb bспать на диване у печки и тулупом закройся. И завтраb bникакогоb bсамогонаb bне получишь, как ни проси.

Володя послушно принялb bдвеb bтаблетки, запилb bгорячимb bчаем, закрылся овчинным тулупом и лег. В печке тлели угольки, труба былаb bзакрыта. Вb bкомнатеb bстоялаb bабсолютнаяb bтишина, толькоb bгде-тоb bтихонько и уютно жужжала проснувшаяся от тепла муха.

Вдругb bЛешкаb bзаговорил:

–Аb bокуньb bтвойb bпоплыветb bсейчасb bпотихоньку по Коннитсе, через Торхон, Антреа, а там куда-нибудь в озеро Сайма или дальше, если естьb bтакое «дальше».

Лешка вздохнул, повернулся к стене и уже сонно пробормотал:

–А ведь окунь для чего-то приплыл именно к тебе? Знать бы, чтоb bонb bхотел сказать: «До свидания? Или ... , прощай?»

Санкт-Петербург, 2003.

***