LiteraruS

Историко-культурный

и литературный

журнал

на русском языке

Издается в Финляндии

с 2003 года

LiteraruS on kirjallisuuslehti venäjän- ja suomenkielellä

LiteraruS is a literary Magazine in Russian and Finnish

Издание журнала «LiteraruS-Литературное слово» осуществляется при финансовой помощи Министерства образования и культуры Финляндии, а с 2008 года несколько раз поддерживалось грантами Фонда «Русский мир»

opm rulit Paris-Sorbonne

LiteraruS №5, 2004 (лето)

СОДЕРЖАНИЕ

Сергей Антилайнен. Акварельные люди, стихи

НАША ИСТОРИЯ ВЧЕРА И СЕГОДНЯ

Н.А. Никитина-Соболева. Финские попутчики Льва Толстого

Ирина Едошина. Художественные искания в эпоху fin de siecle: мирискусники и финляндские художники

Сергей Погребов. Путевые записки А.П.Милюкова (продолжение)

Вера Терехина. Из серии «Вокруг Куоккалы» (продолжение)

ЮМОРИСТИЧЕСКИЕ СТИХИ

Ольга Демидова. Я, по кличке Хантер

Эрик Семенов. Открытие мира

ЛИТЕРАТУРНЫЕ ВСТРЕЧИ

Наталья Иванова. Кто победители? (Ответы журналу «LiteraruS» )

Алексей Чагин. Еще раз о русской литературе зарубежья (Беседы ведет Людмила Коль)

Владимир Батшев. Европейские пути русской литературы (Интервью для журнала «LiteraruS» )

ИРОНИЧЕСКАЯ ПРОЗА

Милла Синиярви. Русская Ювяскюля (Вольное переложение одного серьезного сочинения)

Людмила Коль. В чеховском контексте, рассказы

Леонид Олыкайнен. Андреич и соседи рассказ

СТИХИ И ПРОЗА АВТОРОВ СКАНДИНАВИИ

А.Шапиро, Н.Литвинова, Н.Гейдэ, стихи

Римма Маркова. Черный викинг, повесть

ВЗГЛЯД

Игорь Воловик. Когда уходит Дракула

ФИНСКАЯ ПОЭЗИЯ И ДРАМАТУРГИЯ

Йохан Рунеберг. 1804-1877

Кристиан Смедс. Дом, поглощаемый тьмой (пер. с финск.: Таисья Джафарова-Виитала, окончание)

НАСЛЕДИЕ

Кирилл Глушков. С церковью многое связывает

Игорь Куркимиес. Светлый праздник Троицы

ВОСПОМИНАНИЯ

Александр Костюнин. Утка с яблоками

ОБЗОРЫ И РЕЦЕНЗИИ

Александра Тухканен. Итоги семинара «Русская культура в финском контексте»

УЧЕБНАЯ СТРАНИЦА

Ваш русский язык (для курсов)

Маргарита Ниеми. Баба Женя, рассказ (пер. на финск.: Галина Пронина

Памяти Олега Варданяна

Н.А. Никитина-Соболева

ФИНСКИЕ ПОПУТЧИКИ ЛЬВА ТОЛСТОГО

«Чудная страна Финляндия!» – так однажды воскликнул Лев Толстой в одном из своих многочисленных интервью. Он был космополитом, гражданином мира, для которого родиной, отечеством стала вселенная, а национальное давно растворилось в общечеловеческом. Толстовский гений не предполагал наличия каких бы то ни было границ, в том числе, и национальных. Общение поверх барьеров. Он вобрал в себя весь огромный мир, проповедуя высокую человеческую мораль, апеллируя к совести, утверждая мир и взаимную любовь на земле. Он до конца дней своих интересовался тем, что происходило в мире, так и не испытав чувства одинокого блаженства.

Влюблённость

в Финляндию возникла у Толстого не случайно. Он много слышал и много знал об этой стране, в которой никогда не был. Мечтал в старости пожить там, когда у него обострился «соблазн» покинуть Ясную Поляну, о чём он намекнул в письме своему финскому другу, прося его о «большой помощи» по «никому неизвестному делу»(намек был связан с желанием Толстого покинуть Ясную поляну – Н.Н.). Интерес к Финляндии появился в результате общения с финнами, с которыми он «много, горячо говорил», и от этого ему было всегда «хорошо».

Особенно доверительно и приятно ему было с Арвидом Ярнефельтом, философом, писателем, одним из разработчиков так называемого «финского вопроса», с которым Толстой в знак большого доверия был на «ты». Этот красивый, скромный, приятный человек был дворянином, но жил почти бедно, имея огород, двух коров, лошадь и пчёл. Толстой много говорил с ним о том, зачем «дана нам жизнь».

Ярнефельт был главным источником познаний Толстого о Финляндии. От него Лев Николаевич узнавал, что здесь «нет никакой цензуры», что в этой стране религия «потеряна», что все интересуются «политикой и социализмом», что «полезно не иметь детей, если люди бедны». От него же Толстой узнал и многое-многое другое, в том числе: о военной службе, финском патриотизме, образовании, литературе, просвещении, о таможенном, почтовом вопросе, о борьбе «между кесаревым и Божьим». Сохранились следы их «радостного» общения: 29 писем, из которых 11 были написаны Толстым, а 18 – Ярнефельтом, портрет финского друга, который до сих пор висит в яснополянском кабинете, сборник его рассказов и драма «Тит – разрушитель Иерусалима», хранящийся в мемориальной библиотеке.

Кроме Ярнефельта Толстого посетило 10 финских писателей, и у него постепенно сложился образ «несчастной Финляндии», воспринимаемой им с большой любовью и с чувством вины за столыпинские репрессии. «Вряд ли, – говорил Толстой, – найдётся финн, который бы так страдал за Финляндию, как я». Не поэтому ли к нему устремлялись взгляды финнов для того, чтобы узнать, что он думает об их стране? Так, 16 апреля 1910 года его навестил Адлер (П.Ольберг), корреспондент шведской газеты «Hufvudstadsbladet» и взял у него интервью. Беседа получилась интересной. Толстой размышлял о «финском вопросе» глубоко и серьёзно, «с философской точки зрения». Он осмыслял истоки кризиса, находя их в отсутствии истинного, религиозного сознания, а также в «финском патриотизме», к которому был чужд. Он считал, что необходимо отказаться от подобного патриотизма, опасного для каждой нации.

От своих

финских друзей Толстой узнавал для себя много полезного не только об этой замечательной земле, но и о финских писателях, среди которых был народный литератор П.Пэйнверинт (1827-1913), автор книги «Моя жизнь» и многочисленных рассказов, преимущественно из жизни бедняков. Пэйверинг сам был сыном бедняка, интересовался простонародными типами, описывая их с неизменной теплотой и правдивостью. Группа прозаиков, в которую входил Пэйнверинт (Суомалайнен, Рейонен, Сойни), изображала народную жизнь, избегая художественного вымысла.

Их творчество не отличалось высоким литературным мастерством, а скорее носило дидактический, нравоучительный характер. Все они были эмпириками, которые в своём творчестве, не мудрствуя лукаво, достоверно передавали свои непосредственные жизненные наблюдения, не забывая при этом и про нравственные сентенции.

Отношение Толстого к собратьям по перу вытекало из той дистанции, которую он имел между собой и миром. Он, как правило, дистанцировался от великих.

Ведь гора с горой не сходятся. К невеликим Толстой испытывал некую слабость.

Читал их много, впрок, питая к ним патерналистские чувства, относясь по-отечески, заботливо и снисходительно. Тонкому, изощрённому мастерству какого-нибудь мэтра, он предпочитал безыскусность, неопытность изложения неофита, наделённого «твёрдым жизнепониманием и верой». Кажется, императивное суждение Ибсена о возмездии молодости он проигнорировал напрочь, но зато постоянно опекал начинающих литераторов из народа, издавая их произведения в «Посреднике» (1888-1935 гг.). С точки зрения Толстого, наступило неэпохальное время, – бессюжетное, нероманное. Востребованной оказалась промежуточная литература – «портреты», «характеры», фигуры эмпирического, конкретного мира, рождаемого путём наблюдения за «живой жизнью». Редактура творений дебютантов происходила чаще всего при его непосредственном участии. Ему импонировали писатели с твёрдым мировоззрением, прекрасно разбирающиеся, где добро, а где зло, «не шутя» относящиеся к писательству. Как известно, концепция «Посредника» предполагала осуществление христовых практик, делающих людей «добрее».

Всем этим

требованиям в полной мере соответствовал Пэйнверинт, умевший живо, содержательно, сжато поведать читателю о какой-нибудь бесхитростной истории, в которой, словно в колодце, отражалась вся глубина жизни. В «Посреднике» Толстым были изданы «Попутчик», «Выселки», «Загубленная жизнь, или исповедь пьяницы» и «Первый мороз». С нашей точки зрения, особенно любопытно издание рассказа «Попутчик», разоблачающего лицемерие и чёрствость лютеранского духовенства, в чём не раз обвинял церковь М.Агрикола. Сюжет «Попутчика» непритязателен: некий бедняк Матти Антонов бредёт со своей клячей по расхлябанным финским дорогам с целью продать дёготь, чтобы расплатиться с ненасытным пробстом.

Дома его ждут жена и шестеро детей. Матти умирает, так и не успев расплатиться с пастором, его «движимость» в виде коров, хозяйство продаётся с молотка, деньги получает пробст, способный в счёт долга «из-под очага золу выгрести».

С точки зрения Пэйнверинта, в этом сюжете пастором нарушается самый главный и древний закон скрижали, из-за чего всё получается вопреки христианской этике, её любви к человеку, которую якобы проповедует пробст. Прочитав «Попутчика», Толстой оценил антицерковную позицию Пэйнверинта, полностью совпадающую с его собственным антицерковным сознанием. В то же время, Толстой боялся цензурных репрессий в связи с изданием «Попутчика», о чем он сообщает Черткову: «Попутчик» – как бы не повредил нам». Преследований, к счастью, не последовало.

Возможно, из-за того, что весьма изощрённый в таких вопросах В.Г.Чертков «нарочно придержал» издание, считая, что «вещь очень сильная и может возбудить сильный протест со стороны церковников». Кроме того, он послал рассказ в Варшаву «для разрешения цензором нескольких поправок слога». «Хотелось бы предложить нашим читателям этот прекрасный и значительный по своей мысли рассказ в наиболее подходящей форме», - заключил Чертков в своём письме к Толстому 10 декабря 1886 года. В Варшаве «Попутчик» был опубликован раньше, чем в «Посреднике», – 28 ноября 1886 года. В России он появился только в 1887 году и, несмотря на опасения с его изданием, рассказ был опубликован.

Толстой просил И.И.Петрова прислать ему книги «Посредника», опубликованные в № 39, где и был издан «Попутчик», столь высоко оценённый писателем за авторскую искренность, которая, по его мнению, – главное достоинство любого писателя, а также за простоту и верность подробностей. Правдивость и содержательность рассказа, написанного «из жизни», несомненно, тронули Л.Толстого.

Отношение

Толстого к «Попутчику» Пэйнверинта еще раз доказало очевидное: мы видим вещи не такими, какими они являются, а такими, какими являемся мы сами.

Л.Толстой, который уже жил «в вечности», влюблялся в творения времени, олицетворяемые Ярнефельтом, Пейнверинтом и другими, с точки зрения Толстого, актуальными писателями. «Не жизнь вокруг себя надо устроить симметрично, как хочется, а самого надо разломать, разгибчить, чтобы подходить под всякую жизнь», – к этому призывал Толстой своих финских друзей и, кажется, был ими услышан.

Каждый находил в нём своё: кто-то христианское смирение, кто-то веру в сильную личность, кто-то мечту о совершенном мире, а кто-то наслаждение высоким искусством. «А финны, – писал в своём эссе «На смерть Льва Толстого» финский писатель Эйно Лейно, – могут позаимствовать от него своё: стойко сопротивляться гнёту, в какой бы форме гнёт им ни угрожал». Кажется, он не ошибся.

Все

реки текут к морю, всё национальное стремится к общечеловеческому, символом которого в представлении финнов, был Лев Толстой, подлинный Гражданин мира, человек транснационального мышления. Писатель критически воспринимал господствующие государственные идеи, называемые «достижением человеческого разума». Он считал, что с точки зрения христианской морали не может быть никаких еврейских, польских, финских вопросов, и отношение к людям не может зависеть от их национальности. Толстой верил, что со временем все люди придут к его идеалам, потому что они неоспоримы и вечны. Тем не менее индивидуальная воля даже в высшем проявлении такого великого человека, как Толстой, – всего лишь малая толика мировой воли. Вместе с тем, «пробуждение финнов», как заметил в своём «Дневнике» Арвид Ярнефельт, происходило не без влияния Толстого, сознававшего, что в «Финляндии живут, прежде всего, люди, а не «финны».

Толстой много размышлял над «финским вопросом» и считал, что если «в тёмном подвале находится группа людей: из окна наверху проникает лишь немного света, и ближе всех к этому окну сидит один из них. И если он замечает теперь, что снаружи кто-то хочет забить окно досками, чтобы оставить его во мраке, и если он намерен защитить себя, то на его стороне будет тем большее нравственное право и основание на такую самозащиту, поскольку от этого зависит также свет для всех остальных в подвале» (Так воспроизвёл в своём Дневнике А.Ярнефельт метафору Толстого). Не так страшно было находиться в «подвале», когда рядом жил человек, не позволявший «забить окно досками», человек, транслирующий общемировые взгляды, вбирающие в себя все национальные и конфессиональные интересы.

Ясная Поляна, музей Л.Н.Толстого

***

Людмила Коль

В ЧЕХОВСКОМ КОНТЕКСТЕ

Современные рассказы

«В V веке, как и теперь,

каждое утро вставало солнце

и каждый вечер оно ложилось спать»...

А.П.Чехов, Соб.соч., Худ. лит., М., 1955,т.6,стр.5

Без заглавия

«Никогда в жизни он не видел,

даже не дерзал воображать себе то,

что он встретил, войдя в город».

А.П.Чехов, Без заглавия

Москва пухла на глазах.

Притихший было на какое-то время после грянувших социальных потрясений город расцветал с каждым днем все больше и больше: и рестораны, где когда-то кормили по всем правилам – черной и красной икрой, рыбой, пирогами и расстегаями, точно такими, как описаны у Гиляровского; и театры – гордость Москвы, в которые на «хорошие спектакли» было не попасть; и музеи, одни из лучших в мире, а главное – самые доступные; и переполненные когда-то концертные залы. А уж о магазинах теперь и говорить нечего: давно уже есть то, чего у «них» нет. Пусть когда-то и попахивало кошками в ресторанах или декорации не из чего было слепить, а музеи производили впечатление убогое, где дежурные спали в углах. Было и такое. Зато сейчас!..

Зеленцов ехал домой и прокручивал в голове этот сюжет: как он вставит его в очередную статью – заказал один журнал.

На какой буффонаде он был недавно! Сцена двухэтажная, костюмы из ярких тканей, в налепленных цветочках и бантиках; и на юбках, и на шляпах пышная разноцветная масса эта колышется, подпрыгивает, плавает по сцене – выдумка модельеров необыкновенная! Главное – все это в модерне, гротескно, режиссура и прочее. Пальба, стрельба, огонь, дым!.. Народ оглушен, вздрагивает и – аплодирует! Это – Островский! Не «Как закалялась сталь» – про того и забыли давно, ни у кого и мысли не возникнет теперь оживить, – а А.Н.Островский. Ну, может, и не создают там чего-то, образов каких-то необыкновенных. А зачем? Не нужно теперь. Устали создавать и рефлексировать... или рефлектировать? Тоже – какая разница?! Что там словеса разводить, правила вспоминать! Устали – и точка. Надоели все эти рефлексирующие персоналии! Веселое надо теперь! Вот как в музыкальных театрах, например, на которые теперь мода: свет под конец врубили, петарды через зрительный зал летают, бенгальские огни трещат, барабаны гремят, взрывы раздаются, дым настоящий по залу стелется, трубы поют...

Зеленцов ехал домой в троллейбусе – машины у него не было, как говорится, «да ну ее, пускай другие ездят!» – и, глядя в окно на устремленную вперед толпу, думал: вон они, «загадочные русские души», – поел, выпил, посмеялся. Книжку если и почитал, то про ни про что: глаза, чтоб не бегали по сторонам, в нее уставить, или глянцевый журнал обмусолить. Все должно быть как у всех в мире, а то выдумали...

В чисто вымытых, блестящих витринах отражалось, плыло, преломлялось под разными углами то, за что втихаря поругивали: непонятная помпезная архитектура зданий, напоминавшая восточные мотивы, – с башенками под самой крышей и закругленными окнами, которая, как утверждалось, портила облик Москвы. Зато квартиры какие там!.. О которых и мечтать нельзя... И, в конце концов, можно подумать, Москва имела когда-нибудь какой-нибудь единый облик! Каждый делал в ней, что хотел, всегда! Захотел – снес! Захотел – построил! Захотел – перенес с одного места на другое. Захотел – заколотил навсегда или склад устроил... Вон совсем недавно шлемы, как у Добрыни Никитича и Алеши Поповича, на крышу нового дома взгромоздили! Огромные!.. Словно сторожевые башни красуются вверху. Для того, наверное, чтобы напоминать, кто Русь охранял, взгромоздили... А недавно он был в одном строении. Ну и лестницу возвели! Куда там итальянцам с их барочным умом! Он все не мог понять, как эта лестница устроена, потому что каждый человек на каждом этаже виден, где бы ни стоял, и закручена она так, что непонятно, в какую сторону заворачиваешь. Он ходил по ней вверх-вниз, стараясь разобраться, но так и не осилил. Нет, Москва!.. С самого детства он мечтал в нее попасть – только и было на уме: «В Москву! В Москву! В Москву!..» А уж фуршет тогда выставили! Вина разные: французские, итальянские, австралийские, чилийские... Да... Фуршеты! Только и слышно про фуршеты: то в Академии, то в Доме Кино, то в Трапезных палатах – там теперь и в Пост от яств столы ломятся, говорят... Любят теперь фуршеты посещать: и вечер проведешь, и знакомства завяжешь, князя или графа бывшего встретить можно, даже и из-за границы приехавшего на все это великолепие посмотреть и диву даться, а главное – поесть там можно вкусно вместо домашней жареной картошки на ужин... Любителей таких много теперь развелось: возьмут тарелочку – и тихо в сторонку, полакомиться...

Зеленцов вышел из троллейбуса и пошел к своему дому, огромной грязно-голубой глыбой стоявшему на взгорке и отнюдь не напоминавшему «восточные мотивы». «Ну, вот, сейчас вот приду и что делать буду? – рассуждал сам с собой Зеленцов. – Голова не варит к концу дня, на фуршет не попал – как-то не удалось никуда пробиться. Где-нибудь потолкался бы сейчас, потерся около кого надо, посидел бы в углу интимно, поел бы, обсудил бы проблему, глядишь – впереди что-то новенькое замаячит, предложат что-нибудь написать... Нет, фуршеты – великая вещь!» – вздохнул он, входя в свой подъезд.

В подъезде за последние три года два раза делали ремонт: красили стены зеленой масляной краской, замазывая черные надписи, которые на следующий день появлялись снова.

А в этом году затеяли менять лифты – в соседнем подъезде уже заканчивали, значит, скоро и к ним придут.

Зеленцов нажал кнопку лифта и, когда дверцы открылись, с отвращением зашел в вонявшую мочой кабину. Непонятно было, кто занимался этим, потому что подъезд всегда запирался и бомжи по этажам не бродили. «Может, все-таки в новых лифтах прекратится это безобразие», – подумал он, с облегчением выходя на своем этаже.

Он открыл дверь в тесную однокомнатную холостяцкую квартирку и сделал, наконец, глубокий вдох и выдох, чтобы изгнать застрявший запах из организма. В квартире была унылая тишина, только из комнаты доносилось, как лениво, монотонно гудел компьютер – Зеленцов его никогда не выключал.

Он разделся, повесил пальто, зацепил ногой в очередной раз табурет, стоявший при входе, пнул его досадливо на место и пошел заканчивать статью, которую ему заказал глянцевый журнал.

Юбилей

«От цифр в глазах зелено...»

А.П.Чехов, Юбилей

–Нет, у нас уж если фуршет, так фуршет! – сказал директор ресторана, когда Лаптев пришел заказывать «скромный» стол для сослуживцев по случаю своего шестидесятилетия и назначения «в должность» – ему давали в Институте отдел.

Директор изучающе уставился на Лаптева и прошелся сверху вниз глазами: от круглого лаптевского лица до рубашки в мелкую клеточку, которая была застегнута на самую верхнюю пуговку, отчего воротник врезался в шею. Глаза упорно сверлили эту маленькую синенькую пуговку внизу лаптевского подбородка. «Сколько же мне с тебя содрать? – ясно читалось в глазах. – Чего ты стoишь?» Взгляд вдавливал Лаптева в стул, на который ему предложили сесть.

«Не дамся! – решил тут же про себя Лаптев, разглядывая крепкий лоснящийся бритый череп и думая о том, что внутри директор сейчас, уж точно, смеется над ним. – Облапошить себя я тебе не дам! Каким ты был, таким ты и остался – хоть «застой», хоть «перестройка». С той только разницей, что теперь к тебе в ресторан ходят исключительно те, кого сопровождают охранники, а мы теперь только в буфет идем подхарчиться».

Ему стало неуютно на стуле, и он невольно выпрямился.

Глаза выжидательно переместились на его лицо.

–Ну, так как? Решайте! Ваш стол, – открыл рот в улыбке директор, показывая ухоженные зубы.

«Ишь, какие зубы держит! – невольно прокатилось у Лаптева в голове. – Такие ведь сколько стоят! Да еще дворец, небось, под Москвой с гаражами и с охраной... Воротила!»

–Семгу нужно обязательно, – начал перечислять директор. – Канапе с семгой! Раз – и проглотил с водочкой!

«Тебе – раз! А мне сколько статей написать нужно было для этой семги с водочкой, чтобы раз – и проглотил! – прокомментировал про себя Лаптев. – Сидишь, корпишь, выплевываешь из себя эти статейки, чтобы заполнить пустые места в газете, а потом раз! – и проглотить в одну секунду. На кухне сидишь, между прочим, когда все домашние спят давно: чтобы им компьютер не мешал, в уголке рядом с холодильником его пристроил. А платят ведь ерунду. Сколько их накропать нужно?! В одном месте, в другом. Все по мелочи подрабатываешь... Гранты ловишь – не дай Бог, оформить что-то не так в бумагах или в срок не подать... Вот если в журнале этом, куда не попасть простому смертному, статья получится, тогда прилично выйдет – и покроешь брешь в бюджете. Если еще и в глянцевом напечатаешься, тогда и подавно...»

–А еще если тоненький ломтик лимончика сверху!.. – перебил его мысли директор и многозначительно повел глазами из стороны в сторону. – Ну-у, и осетринки горячего копчения нужно...

«Осетрина-то с душком!.. – тут же пришла на ум цитата из Чехова. – Ну, нет, у них свежее все должно быть, – отогнал от себя сомнения Лаптев: – они теперь следят за этим».

–С языком сделаем канапе. Сверху – огурчик соленый кладем. А к сыру оливки подаем и виноград. Представляете, как выглядит?!

«Ишь, расписывает!» – подумал Лаптев уже с неприязнью. На дне души просыпалась стародавняя, закоренелая советская ненависть к работникам прилавка и общепита. И чтобы нельзя было прочитать на его лице этих мыслей, выдавил из себя встречную улыбку.

–Что еще?.. Сервелат хотите? – удивился директор, так как Лаптев пробормотал что-то относительно колбасы. – Зачем? Его в магазине полно. Дома кушайте на здоровье. А у нас – деликатесы. Ну, если хотите, конечно, сделаем... – согласился нехотя директор и поставил непонятную закорючку на листе бумаги. – С бужениной или с шейкой желаете канапе? Может, и с тем и с другим? – И опять оценивающе уставился, сверля сузившимися от щек хитрыми глазами. «Все равно ведь не ты – меня, я – тебя... по-бе-дю», – читал в них Лаптев.

Лаптев согласно кивнул, чтобы только глаза не перемещались на пуговку:

–Ну, давайте!

–Итак, переходим плавно к десерту... Десерт фруктовый – мандарины, апельсины, бананы... Мороженое... А? Как, идет? – поднял на него глаза директор. И так как Лаптев замялся, тут же добавил: – Без десерта некрасиво! Если я делаю фуршет, я делаю как следует. – И тут же внес в список.

–Соки хотите?.. Кофе, чай обязательно нужно – кофе не все пьют... Песочные кексы вам поставить?..

Лаптев безнадежно кивнул.

–Считаем! – склонился над цифрами директор.

Он в одно мгновение подсчитал, вытянув из Лаптева максимальное количество условных единиц, выписал чек, сделал копию, протянул широким жестом:

–Прошу! – И когда Лаптев уходил, даже не взглянул на него.

Лаптев поежился, вспомнив, как вышел от директора, пряча в задний карман брюк бумажник, в котором осталась одна помятая, непристижной ценности долларовая купюра.

И на этот «скромный» приятельский фуршет он столько работал! А выставили тогда из того, что заказано было, ровно половину, и официантки злые ходили, из-под рук тарелки выдергивали. Тут же все это заметили, сказали ему потом... Ну да ладно, прошло все уже, нечего вспоминать, совсем некстати это вспомнилось... Он завотделом теперь, а это – главное. Все равно никто никогда доволен не бывает, что бы ты ни выставил, – это уже закон.

Лаптев вытер вспотевший от жары затылок, рванул пуговку, которая больно врезалась в шею, придвинул к себе бумаги и стал внимательно изучать список проектов, под которые выделялись гранты.

Предложение

«Дорогая моя, позвольте

сделать вам предложение!»

А.П.Чехов, Предложение

Жена и дочь уехали на несколько дней отдыхать. Поэтому дома встретил только кот Малыш.

Семкин поставил портфель на стул в прихожей, бросил шарф и пальто на вешалку и, не найдя тапочек, прошел в комнату, чтобы тут же включить телевизор – и сразу оказаться на каком-нибудь мировом театре военных действий: в последнее время передавали в основном это.

Он нажал кнопку переключателя, но экран еле засветился – новости шли без комментариев: полная темнота, огни вдали тускло сквозь дым пробиваются, ракеты летают, взрывы гремят, стрельба, огонь, клубы дыма стелются, звуки сирен раздаются...

Семкин стоял, тупо смотрел, ждал, когда это закончится и появится, наконец, диктор. Но безмолвие, кажется, затянули надолго, и он, не выдержав, переключил программу на фильм.

Ну, вот, совсем другое дело! Наша продукция, а не отличить! И проблемы «мыльные», и еще раз утверждается, что «красиво жить не запретишь», и мебель демонстрируют, и моду, и пупок у актрисы, как теперь положено, из джинсов вылезает и среди всей этой роскоши мелькает. На эти пупки неискушенные мужики летом пялятся на улице. И сам Семкин иногда поглядывает, если что-то особенное попадается.

Под ложечкой посасывало от голода, но он присел на минутку на краешек дивана. Нет, здорово все-таки! Талантливый мы народ, ничего не скажешь! Они там столетиями пути прокладывают, а мы – раз! и прыгнули в их цивилизацию. Все как у людей теперь!..

Есть ему все-таки хотелось. Сегодня к концу рабочего дня он только думал о том, что дома его ждет борщ, который он сварил вчера, но еще к нему не притрагивался, – целую огромную кастрюлю, чтобы на неделю хватило, пока жены нет. Борщ он любил – у матери это дежурное блюдо было. Только из школы домой прибегал, мать кивала на печь: «Онo!» А там – уже чугунок с душистым содержимым. Ложкой огромной хлебаешь, ломтем черного хлеба заедаешь... Семкин и сам теперь готовил борщ классно. Уж чего только не положил в этот раз: и фасоль, как мать учила, и перчик острый растер, и заправку сделал по всем правилам, и сало с чесноком затолок в конце, и даже лапки куриные не забыл – они особый вкус придают. Устав за целую неделю от папок с бумагами, электронной почты, постоянной телефонной трескотни, от ежедневной московской сутолоки и пробок на дорогах и предчувствуя домашний отдых в пятницу вечером, он быстро запер дела в сейф, чтобы не задерживаться на работе ни на одну минуту.

Но сейчас фильм перебил все. Вон как устроились теперь жить: в моду опять вошли темные обои, тяжелая мебель, дубовый паркет, драпировки, хрустальные люстры с разными подвесками, любовные треугольники... И только они так устроились – тут им бабах! – и в затылок!.. И как сюжет закручен – концов не найдешь!..

Семкин старался разгадать тут же весь клубок интриги – он всегда так делал, чтобы потом махнуть рукой и сказать: не умеют наши детективы делать!

Малыш терся о его брюки и нетерпеливо заглядывал в глаза. Но Семкин равнодушно чесал у него за ухом, следя за милицейскими фигурами на экране.

В животе екало, отвлекало, но Семкин упорно терпел.

И тут раздался телефонный звонок.

Он недовольно поморщился и нехотя поднес к уху лежавшую рядом на столе трубку:

–Да, я, привет!

–Ты что, не узнаешь? – спросили в трубке.

–Нет, нет, узнаю, конечно, – Оля! – спохватился он и опять поморщился: это надолго!

Таких, как Оля, знакомых у Семкина было пруд пруди, поэтому он не сразу догадывался по голосу, кто звонит. Семкин не имел привычки терять знакомства: вдруг пригодится? Оля была вполне ничего: светленькая, голубоглазая, неопределенного возраста, то ли замужем, то ли уже нет, то ли еще не была. Он познакомился с ней как-то на тусовке, которые посещал, демонстрируя жене свою мужскую независимость, и временами перезванивался и даже встречался пару раз, но исключительно по делу – она всегда пугала его своей обильной болтовней. Сейчас, как всегда, тоже начала что-то рассказывать. Голос ее еле слышался – телефоны в Москве работают ужасно, – но Семкин и не вникал в суть, а ждал, когда она иссякнет. Иногда, делая вид, что внимательно слушает, он умудрялся перебить поток ее слов и вставлял в поток неопределенное мычание, разрываясь между фильмом и запахом борща, который почти ощущал в носу, а Оля говорила, и говорила, и говорила...

Наконец, не выдержав, он спросил просто так, надеясь, что она переключится:

–А ты откуда звонишь?

–Я? Из дома, а что? – Олино стрекотанье тут же заглохло.

И Семкин вдруг подумал, что чем одному коротать в пятницу вечер, лучше вдвоем, логичнее. И предложил:

–Слушай, может, на борщ придешь? Я отличный борщ сварил, пока не ел. Вот и поедим, а заодно и поговорим...

–На борщ? – удивленно спросила Оля, видимо, не сразу поняв. И вдруг где-то далеко засмеялась и повторила: – Прийти на борщ?

–Ну, да! А что? – не понял Семкин.

–Это прекрасно! – Оля опять засмеялась. – Это, пожалуй, даже романтично! Ты не находишь?

–Нет, правда! – повторил приглашение Семкин. – Украинский, настоящий!

–Бо-орщ! – пропела вдалеке Оля. – Меня еще никто не приглашал на борщ!.. Дама – и борщ!..

–И что? – переспросил Семкин.

–Понимаешь, как это звучит?

–Нормально, по-моему...

–И часто ты варишь борщ?

–Ну так, вообще... – неопределенно ответил Семкин.

–Ну а все-таки?

–Нечасто, в общем-то, но иногда. – И чтобы до конца прояснить ситуацию, добавил: – Я только один и ем борщи. Когда никого нет, всегда варю.

Оля засмеялась:

–И хорошо получается?

–Да ничего! Приходи – попробуешь!

–Спасибо! Правда, это замечательно! – И опять пропела: – Борщ-щ-щ!.. Чудный чеховский сюжет!..

–Почему – чеховский? – насторожился Семкин.

–Ну... дама – и борщ...

–И – что?

–Ну... у Чехова была дама с собачкой, а сейчас – дама и борщ...

Оля продолжала смеяться.

–Ну, так как все-таки? – не выдержал Семкин, обижаясь. – Несмотря на сюжеты...

–Борщ – это да! – почти мечтательно произнесла Оля. – Это, конечно, замечательно и даже поэтично...

Семкин выжидательно молчал. В животе заурчало уже угрожающе и что-то там недовольно перевернулось, а Малыш, ничего не добившись лаской, пустил в ход коготки, призывая идти в кухню.

–Но... пожалуй, если ты один... может быть, в другой раз... – Оля нерешительно замялась и тут же добавила: – Вот тогда и съедим твой борщ, – она хихикнула, – семейно!

–Ну, как знаешь, – проговорил Семкин, проглатывая отказ. – Дело, как говорится, хозяйское...

«Съедим семейно!» – повторил он про себя, кладя трубку. При чем тут «семейно»?.. И вообще зачем нужно было ее приглашать? А если бы на борщ только и пришла? У него осечек, правда, не случалось. Но кто ее, эту Олю, разберет! Чехова вспомнила зачем-то... При чем тут Чехов? Смеялась... «Дама с собачкой»! При чем тут «Дама с собачкой»?..

Семкин уже и в самом деле, кажется, обиделся серьезно. Вечно эти дамы классиков вспоминают, сравнения придумывают... Одна, помнится, тоже возомнила себя Татьяной Лариной, все сравнивала... Нет, чтобы с «Анной на шее» сравнить, с Душечкой, Попрыгуньей... Или с той же Лариной, но только с Ольгой!..

«Дама и борщ... – передразнил он Олю. – Подумаешь, дама с собачкой!.. Они там тоже арбуз ели, кстати», – вспомнил он сюжет, шаря под столом ногами в поисках пропавших тапочек.

«И лучше, что не пришла, – с облегчением решил он наконец, – работы по горло, отчет писать, ревизия на носу, а завтра суббота – с машиной возиться: задний тормоз барахлит... Зачем нужно было приглашать?...»

Он вырубил экран, так и не добравшись до сути.

На столе в вазе задумчиво стояли розы, совсем некстати накануне отъезда купленные женой. Семкин досадливо скривился, щелкнул пальцами по одной – листики тут же упали вниз на скатерть. «Выброшу я эти цветы, ну их! Зачем нужно было покупать?!..»

Он нашел, наконец, тапочки, всунул в них ноги, отпихнул назойливого Малыша, поднялся с дивана и пошел на кухню разогревать свой ужин. Малыш стремглав понесся вперед.

На плите до сих пор матово белела эмалированная трехлитровая кастрюля: он забыл поставить ее в холодильник. «Ничего, зато настоялся, вкуснее будет», – подумал он и поднял крышку, чтобы набрать борща в миску и подогреть отдельно. Борщ пахнyл крутым украинским запахом, родным с детства. Семкин поглядел на блестящие кружочки жира, рассыпанные по поверхности, словно бисеринки, вдохнул, поперхнулся от густого запаха капусты, отвернулся, выдохнул запах, закрыл крышку и понес ставить в холодильник.

Хельсинки – Гренобль, апрель – август 2003г.

***