LiteraruS

Историко-культурный

и литературный

журнал

на русском языке

Издается в Финляндии

с 2003 года

LiteraruS on kirjallisuuslehti venäjän- ja suomenkielellä

LiteraruS is a literary Magazine in Russian and Finnish

Издание журнала «LiteraruS-Литературное слово» осуществляется при финансовой помощи Министерства образования и культуры Финляндии, а с 2008 года несколько раз поддерживалось грантами Фонда «Русский мир»

opm rulit Paris-Sorbonne

Анна Сидорова

Окончила Петрозаводский государственный университет (отделение финского языка). Победитель Конкурса переводов Института Финляндии в Санкт-Петербурге в номинации «Драматургия» (2005).

Лауреат государственной премии Финляндии для переводчиков с финского языка (2009). Член неформального объединения российских детских писателей «Остров “Ю”». В настоящее время ведет ряд проектов, связанных с продвижением детской литературы и драматургии в Финляндии и России.

*

Финляндия, литература, театр

–Что и почему привело тебя к изучению финской литературы – и в Финляндию, в конце-концов?

–С одной стороны – закономерность. Я родилась в Выборге. Близость финской границы, финны, загадочное прошлое города, о котором никто никогда ничего не рассказывал – и даже никто толком не знал! Однажды, когда я работала в отделе иностранной литературы библиотеки Аалто1, пришел читатель, который занимался в иностранном отделе изучением латинского языка. А я в это время сидела и что-то переводила. В это же время зашли финны, о чем-то спросили и ушли. После чего этот читатель осторожно подошел ко мне: «А вы финский знаете?» – «Да». – «А можно, я вопрос задам?» – «Задавайте». – «А правда ли, что Выборг был раньше финским городом?» – «Правда». – «Я так и знал!» А ведь уже пожилой человек!

Но с другой стороны – случайность. Сначала я хотела стать медиком, и пошла учиться на фельдшера-акушера. А потом поняла, что это не совсем мое. Решила поступать на финский, и поехала учиться в Петрозаводск. Решила, что просто попробую поступить: получится – хорошо, не получился – тоже ничего страшного.

Самое страшное, что мне предстояло – собеседование на финском языке. А я финский никогда не изучала до этого! Но за две недели подготовилась и с самоучителем выучила первый текст. Там был текст «о себе», где рассказывалось, как меня зовут, и так далее. И вот с этим текстом я пришла на собеседование. Меня сразу о чем-то спросили. Ну о чем они могли спросить? Наверняка – «расскажите о себе». Я выдала текст. Потом, помню, меня спросили, как давно я изучаю финский – и я даже вопрос поняла. Но я не знала слов «неделя» и «месяц», поэтому мне пришлось сказать «год». Потом спросили: «Какие книжки вы любите?» А в этом тексте упоминался «исторический факультет». И про книги я, естественно, ответила – «исторические». Тогда они спросили, какую книгу я последней прочитала. Это было тяжело! Но я вспомнила слово «война». Стало быть – «Война и мир». В итоге они перешли на русский и сказали мне: «Ну, вы же понимаете, что ваш уровень значительно отличается от уровня других абитуриентов». Я согласилась, но пообещала, что буду стараться.

–Как и почему тебя заинтересовал перевод?

–Когда я начала учиться в Университете, у меня возник интерес к литературе – я даже точно не могу сказать, почему, было несколько факторов. Летом по окончании второго курса я ездила в национальный парк Паанаярви, где познакомилась с очень интересными людьми, которые рассказывали про литературу. Потому в университете один преподаватель отказался принимать у меня домашнее чтение, потому что приехал лектор из Финляндии читать лекцию по финской литературе для 4–5 курсов, а он их должен был сопровождать. Я была на третьем курсе, и меня бы на ту лекцию не пустили, но я возмутилась и заявила, что пойду вместе с ним на лекцию, раз он не принимает у меня домашнее чтение. И он меня провел. Темой был послевоенный модернизм. Я связывалась с этой преподавательницей уже после переезда в Финляндию, и оказалось, что я была единственной, кто написал эссе после этой лекции и вообще оказалась самой заинтересованной.

Потом я узнала, что есть училище в Финляндии, где существует программа поддержки студентов из Карелии. Я съездила к ним на собеседование, они заинтересовались, мне выделили стипендию на год и пригласили учиться на литературное направление. И это мне безумно помогло как в изучении языка, так и в погружении в культуру и литературу. С обсуждением литературы была масса смешных моментов. Мне приходилось читать на финском языке, и довольно быстро. И когда финны говорили, что не прочитали заданного, так как книга была слишком толстой, я была в шоке!

–Насколько, с твоей точки зрения, переводчику необходимо знать культуру той страны, с языка которой он переводит, изнутри – и на бытовом уровне?

–Это сложный вопрос. Есть замечательный переводчик в Петербурге – и он никогда не был в Финляндии, у него даже нет загранпаспорта. К тому же в эру Интернета можно познакомиться со страной на расстоянии. Конечно, идеальный вариант – когда знаешь все тонкости. Я помню, когда я делала свой первый перевод – пьесу «Бесчувственность» – там встречались понятия, которых я не знала. Например, «jallu» – jaloviina. Мы с подругой пошли в бар, чтобы его попробовать. Но, естественно, все пробовать нельзя. Например, главная героиня романа «Аквариумная любовь» никак не может достичь оргазма и все время меняет партнеров. Но при переводе было интересно искать грань между порнографией и эротикой.

Сейчас существует такое виртуальное сообщество переводчиков, где можно задавать вопросы. Ведь несмотря на то что я живу в Финляндии, есть области, в которых я абсолютно не разбираюсь. Хотя точно также и в родном языке. Когда я начала переводить, остро встал вопрос ругательств. Я не умела ругаться. Выросла в такой семье, где не ругались, по книжкам этому тоже было не научиться, на улице я проводила слишком мало времени. Приходилось советоваться – звонить брату, например, читать в Интернете огромное количество литературы, содержавшей ругательства.

–Как в этой связи можно оценить русскую/советскую школу перевода, которая имеет высокую репутацию, но являлась в силу понятных причин «дистанционной» по отношению к странам, где создавались оригиналы переведенных книг?

–Сейчас основной проблемой молодых переводчиков является плохое владение русским языком. Та классическая школа перевода, которая была, исчезла. Возможно, в Литинституте преподают перевод с английского, французского, немецкого. Но для переводчиков с финского ничего нет, и самое главное, что нет собственно... переводчиков старшего поколения. Когда я поняла, что я серьезно хочу этим заниматься, я хотела найти для себя учителя, который давал бы мне советы. И поняла, что нет никого, кого я могу попросить прочесть мои переводы.

Когда приходят пробные переводы – это в основном тексты со множеством стилистических ошибок. Я сама делаю много ошибок. Но мне, когда я только-только начала переводить, очень повезло с редакторами. Когда я первый раз увидела свой перевод в редактуре, у меня волосы встали дыбом – все было красное. Потом я поняла, что это хорошо. Потому что этот текст можно редактировать. Так что я не считаю себя выдающимся переводчиком, я учусь этому делу, и учусь постоянно. Ольга Дробот отлично сказала – «переводчику свойственно сомневаться». Переводчик должен всегда сомневаться. Это как и у актеров – перестал волноваться перед выходом на сцену, значит со сцены надо уходить.

–Присутствие финской литературы в России раньше – и сейчас? Как ты можешь откомментировать утверждение, что в СССР знали и читали таких финских писателей, которых сами финны не знали и писателями не считали вовсе. Переводили и публиковали их по идеологическим причинам.

–Да, когда финнам рассказываешь, что самое знаменитое в России произведение финской литературы – это «Четвертый позвонок» Мартти Ларни, они удивляются. Здесь он считается маргинальным писателем. Майю Лассила, второго по значимости финского писателя в советское время, знают гораздо больше. В Финляндии он был и остается популярным. Зато в советские времена это были большие имена. До сих пор люди средних лет на книжной ярмарке «Нон.фикшн» спрашивают про Ларни. И это знак, потому что ни про какого другого современного финского автора так не спрашивают. Тех, кто знает Хотакайнена, очень мало.

–Кстати, а у тебя есть объяснение тому, почему в России совсем не пошла его популярнейшая «Улица Окопная»?

–Мне кажется, одна из причин состоит в том, что ее сразу издали в мягкой обложке. Кроме того, обложка никак не выделяла ее среди других книг, хотя сам Кари говорил, что российская обложка понравилась ему гораздо больше, чем, допустим, шведская. Но на обложке не было главного героя. Там было изображено какое-то оружие. Я пыталась посмотреть на нее в магазине отстраненно – и я видела обложку, на которой изображено оружие и написано: «Улица Окопная». Обложка «уводит в сторону», возникает ощущение, что книга «про войну». И если война не интересует, желание ее просмотреть пропадает. А люди, которые интересуются именно войной, и читают сзади на обложке, что главный герой – это «боец домашнего фронта», тоже оказываются разочарованы. Кроме того, не было достаточной рекламной кампании. Кари Хотакайнена привезли единственный раз мы – в прошлом году, и он выступал только в Институте Финляндии и в Университете. А от правильной рекламной подачи здесь зависит очень многое. Издательство, видимо, не делало на нее ставку. Иначе к этому подходят маленькие издательства, для которых каждая книга – шанс. И вот если, забегая вперед, говорить о детской литературе, то именно роль маленьких издательств в ее популярности достаточно велика.

–Есть ли, в принципе, интерес к переводам, каков он, почему недостаточен (по сравнению с переводными литературами других стран, например, литературы балканских государств)? Только ли в языке дело?

–Что касается взрослой литературы, то с ней «так как-то все». Например, судьба «Тролля» Йоханны Синисало вообще ужасна: ее предопределило все, от половой ориентации главного героя до оформления. О переводе «Улице Окопной» я слышала только отзывы, в том числе от редактора, но, судя по ним, читателям книга понравилась.

Переводы тоже воспринимаются по-разному. Например, есть книжка-картинка «Сиири» (по имени девочки). И там предложение – «Сиири встает и идет к маме». Все это сопровождается картинками. Для русского языка повествование с использованием настоящего времени не свойственно. В русской литературе принято говорить «Сиири встала». Я долго думала над этим и сначала перевела всю книжку в настоящем времени, а потом полностью – в прошедшем, и посмотрела, как она будет работать в том и другом варианте. Но из-за того, что там существует одновременность картинки и действия – и изображены три девочки на одном развороте, то есть показан процесс – мне показалось правильным использовать именно настоящее время. Однако я получила критические отзывы от читателей.

Есть и просто неоднозначные книжки, такие, как «Сокровища лесных эльфов», про которую говорят либо с восторгом, либо с полным недоумением – «то ли я дурак, то ли перевод такой».

–Чем объясняется успех финской детской литературы в России?

–Маленькие издательства сознательно хотели продвигать детскую литературу Финляндии на российском рынке. И мы многое с ними продумывали, привозили авторов. Я только что вернулась из Челябинска, где рассказывала про финскую детскую литературу. И сразу после этого меня пригласили в отдел комплектации и стали расспрашивать, где можно заказать эти книжки? И это Челябинск! Или, например, мы устраиваем фестивали детской литературы и проводим сетевые конференции с Краснодарским краем, с Новосибирском, с Москвой. Читатели – школьники – разговаривают друг с другом о книгах. И если выясняется, что в Сланцах книжка уже в библиотеке есть, и она понравилась, а в Новосибирске ее еще нет, то в Новосибирске сразу реагируют – «мы тоже закажем!».

Но при этом положение, например, с исследованиями по детской литературе просто ужасное. В Финляндии написано больше диссертаций по детской литературе, чем в России!

Есть отдельные имена – и отдельные статьи, но серьезных исследований нет. Критики детской литературы тоже нет.

Но при этом все спрашивают – а где же современные детские российские писатели? А все детские писатели премированы не по одному разу. Премия Михалкова, Премия Крапивина, премия «Заветная мечта», премия «Алые паруса»... Но ни одной книжки не вышло. Несмотря на премии. У издательств нет денег. Есть авторы, про которых все наши мэтры кричат, что это «звезды». Есть поэты замечательные. То есть качество самой литературы очень хорошее. Но их не издают – и никто их не знает.

–Есть ли смысл выстраивать какие-то особые связи между русской и финской литературой – помимо закономерного культурного обмена? Могут ли эти связи быть обусловлены, например, схожестью истории развития литературы России и Финляндии, в силу того что европеизация обоих литератур в XIX веке происходила практически синхронно? И Алексис Киви – это финский Пушкин?

–Я не вижу схожести в развитии литератур, потому что, с одной стороны, русская литература гораздо старше финской, а с другой – 70-летний советский период застопорил эволюцию русской литературы, и финская литература, например поэзия, ушла на три поколения вперед. Не могу согласиться и со сравнением Пушкина и Киви, потому что Пушкина все-таки подняли до таких высот. У Киви совершенно другой статус, потому что он был ПЕРВЫМ, кто писал по-фински. Пушкин, по сути, – очень популярный автор. Киви – не популярный автор, его тяжело читать. Если говорить о Пушкине, то его можно сравнить с Лейно – но и то исключительно в категории «народных поэтов». Поэтому мне кажется, что две литературы развиваются очень по-разному. И даже тогда, когда Финляндия была в составе России, две литературы не пересекались. Есть только отдельные моменты пересечения – например, Генри Парланд. Он жил в эпоху Серебряного века, писал, как русские, и умер так же рано, как некоторые из них. Но он знал русский язык.

–А есть ли в Финляндии запрос на переводы русской литературы? Читатель любопытствует?

–Я не могу сказать, насколько часто о новинках спрашивают здесь в библиотеках. А потом, если не спрашивают, то тоже от незнания. Хотя тот же Успенский популярен. Поэтому, я думаю, если бы книжки издавались, то интерес был бы. Я вижу это одной из своих задач –продвигать здесь русскую детскую литературу.

Есть русские современные книги, которые я бы хотела видеть изданными на финском языке, но я не знаю, пойдут ли они. Сейчас мы со студентками университета – молодыми переводчицами на финский язык, устраиваем «посиделки» и обсуждаем русские книги с точки зрения интереса финского читателя. И взгляды у нас абсолютно разные.

Например, они спросили мое впечатление о книге «Космонавт», которая получила в прошлом году премию за лучший дебют. Я ответила, что там в самом начале описаны вещи, которые в России происходить не могут (а действие происходит в Мурманске), и это убивает мой интерес. Их это удивило. Им трудно это понять. Точно так же мне тяжело понять, как финны воспримут русские книги. Взять финское издание «Вредных советов» Г. Остера – поймут? не поймут? воспримут? не воспримут? Ведь уже тот факт, что в финском языке нет будущего времени, сильно влияет на менталитет. То, что русский говорит в будущем времени, совершенно не значит, что так и будет. А финн, когда его спрашивает, думает, что от него ждут реального ответа.

Поэтому разница в восприятии литературы есть – и я бы хотела понять ее.

–Финский театр – русский театр: каковы основные точки соприкосновения и противостояния в современной русской и финской драматургии?

–Я не могу сказать, что я большой специалист по русскому или финскому театру. Но театры отличаются принципиально, потому что русский театр – режиссерский и репертуарный. Конечно, финский театр в определенном смысле тоже репертуарный и похоже больше на русский театр, чем на европейский, где сейчас работает очень много независимых групп. Но в России репертуар идет 20 лет, а в Финляндии – 2–3 сезона максимум. Финский театр дышит европейским театром и постоянно следит за тем, что происходит в Европе. Российские режиссеры и театральные группы не имеют возможности часто выезжать в Европу. Они получили советское образование и зачастую не владеют языком для того, чтобы поучиться чему-то в Европе.

Если говорить об отличии в драматургии, то финская драматургия социальная, близка к человеку, говорит о человеческих проблемах, например об одиночестве. Русские же драматурги пытаются обновить театр. Они понимают, что, как писала Марина Давыдова, сейчас «конец театральной эпохи». Театр в России изжил себя и новых форм пока не ищет. Драматурги пытаются в своих текстах найти новые формы для обновления театра. А финские драматурги «роют вглубь» по содержанию, потому что форму им искать не надо. Русские режиссеры говорят, что финские пьесы тяжело ставить, потому что форма непривычна для зрителя. А вообще интерес к финскому театру большой, и к нашему проекту Seeds of the imagination тоже – он не задумывался таким обширным, каким он стал сейчас. Два координатора, работающих в проекте, не успевают обрабатывать все запросы. В Омске, например, хотят сделать лабораторию современной драматургии, и мы для них переводим две новых пьесы и везем их туда, они их поставят и привезут сюда читки за свой счет. В рамках проекта много программ: и студенческий обмен, и конкурс драматургии New Baltic drama 2011, и поддержка постановок. Мы получили 40 заявок из различных российских театров, которые хотят ставить финские пьесы.

Интервью: Полина Копылова.

***

1 Библиотека в Выборге, построенная по проекту известного финского архитектора Алвара Аалто в 30-е годы.