LiteraruS

Историко-культурный

и литературный

журнал

на русском языке

Издается в Финляндии

с 2003 года

LiteraruS on kirjallisuuslehti venäjän- ja suomenkielellä

LiteraruS is a literary Magazine in Russian and Finnish

Издание журнала «LiteraruS-Литературное слово» осуществляется при финансовой помощи Министерства образования и культуры Финляндии, а с 2008 года несколько раз поддерживалось грантами Фонда «Русский мир»

opm rulit Paris-Sorbonne

Игорь Воловик

Городская партитура

В предисловии к повести Астрид Линдгрен о необычном персонаже с пропеллером, из Вазастана, содержится такое описание: «На севере Европы лежит большая мохнатая собака, на брюхе которой – Швеция». Когда-то, в моем далеком детстве, я читал и перечитывал эти строки за тарелкой котлеты с картошкой, изредка поглядывая на часы, чтобы не опоздать на вторую смену в школу, построенную, как и все типовые советские школы, в виде планера, если посмотреть с высоты птичьего полета.

А напротив этой собаки – девушка, словно только что вышедшая из вод. Финляндия. «Дочь Балтийского моря». Так значилось по-русски на карте города Хельсинки, которую отец привез из своей первой поездки в финскую столицу. Карта тоже сопровождала меня в нелегкой битве с котлетой.

Собака и девушка словно смотрели друг на друга.

Интересно, случайно ли выбран квартал стокгольмского Вазастана в качестве родины Карлсона? Ведь именно во времена блистательной династии Ваза Швеция приобрела форму «собаки», растянувшись вдоль Ботнического залива.

А раньше? А раньше – шведы искали более или менее теплые берега со шхерами и совершали путешествия вдоль потока Гольфстрим на восточный берег Ботнии, где – несмотря на более северную широту – климат был мягче. И таким образом, старинная Швеция имела скорее горизонтальное, а не вертикальное направление, а понятие «Финляндия» было не более чем географическим.

Но шведским королям как будто не хватало огромных лесистых, со скалами, территорий по обе стороны от северной Балтики. Они искали любые возможности, чтобы проникнуть в Европу, путь к которой преграждали то датчане, то немцы, то поляки, и желали разговаривать на равных с королями Франции и Англии. Так продолжалось довольно долго.

А затем? А затем – другие северяне, вечно опаздывающие, словно из-за весенней распутицы, к десерту, где делят сладкий европейский торт с кремом, сами вышли к Балтике. И за одно столетие утвердились на его восточном берегу, превратив географическую область в автономное «Великое княжество». На показ всей Европе. А заодно – чтобы не утруждать себя хитросплетениями доставшейся от шведской администрации с французским налетом.

Так, почти одним махом, в 1809 году «дочь Балтийского моря» повернулась спиной к «собаке» (см. карту), прихватив заодно и «поводок» в виде Аландских островов, который та так и не сумела схватить пастью. И новому шведскому королю, с его французским прошлым, долго пришлось доказывать своей аристократии, что «мохнатая спина» гораздо полезнее (имелась в виду, конечно же, Норвегия).

Русское правительство, не долго думая, перевело столицу Княжества поближе к Петербургу. А древний деревянный Або вскоре, в 1827 году, выгорел почти дотла. И «девушка, вышедшая из зеркальных вод», повернула лицо к новой «мачехе».

Решив не прогадать, она поспешила обрядиться в кружева из присланного ей в подарок из Петербурга «ларца». На берегу одной из шхер – как раз напротив бывшей островной шведской крепости Свеаборг и на месте сгоревшего рыбацкого поселения – вырос новый каменный город, распланированный по последним образцам европейского градостроительства.

Как говорится, маленький, да удаленький.

Финляндцы попросили русское правительство прислать им архитектора, способного создать новую столицу Великого княжества.

Уроженец Берлина, архитектор Карл Энгель, попавший в молодости в Россию, уже успел попробовать силы на Ревельском Вышгороде: он построил довольно изящные административные неоклассические здания, которые, несмотря на современность стиля, удачно вписались в уютную готическую атмосферу главного эстляндского города.

 Теперь же задача, поставленная перед архитектором, стояла значительно выше: нужно было создать новый парадный центр, отвечающий запросам эпохи.

Для решения ее Карл Энгель взял за модель столицу своей новой родины – России. Он повторил Сенатскую площадь Петербурга, с Кафедральным собором и зданиями по бокам, в духе «Империи».

 Как известно, Энгель вдохновился проектом Монферрановского Исаакия – этого довольно типичного французского сооружения по общей сдержанности пропорций и колоннам, поддерживающим купол. Интересно, что его архитектора, уроженца Парижа, также пригласили – парадоксально – принять участие в оформлении интерьера Казанского собора в Петербурге, символизировавшего победу над Наполеоном.

Что же касается произведения Энгеля, то оно достраивалось после смерти архитектора, в 1840 году, его последователем и учеником Эрнстом Лорманном, внесшим изменения в первоначальный проект.

Замечателен тот факт, что оба архитектора, немцы по происхождению, настолько прониклись русским менталитетом (явление достаточно частое в контексте иммиграции XIX-го века), что в своем финляндском творении явно выразили – сознательно или нет – идею византийской архитектуры. Они расставили четыре краеугольные купола-лантерны (lanterne – фр.: светильник, фонарь; в церковной архитектуре – небольшой барабан с оконными проемами) таким образом по отношению к центральному куполу, что стала заметна явная пятикупольная структура. В Монферрановском же соборе в Петербурге эта структура носит более декоративный характер.

Таким образом, лютеранская кирха, построенная немцами на основе старой шведской церкви, прошла через призму французской неоклассической модели и, в конце концов, – опять же парадоксально – приобрела характерный для России аспект.

Вполне возможно, этого и добивался Николай I при перестройке собора.

Но Сенатская площадь Хельсинки – это не только пространство перед собором, это весь примыкающий к нему квартал, застроенный общественными зданиями. Необычна морфология этой части города. Она уже не петербургская, а скорее – воспроизведение «идеальных городов» XVII–XVIII веков. Их отголосок можно, кстати, встретить и в родном Энгелю Берлине – в «камерном», разбитом на квадратики районе Унтер-ден-Линден и Гендарменмаркта. Здесь опять же – французская церковь с куполом, на высоком барабане, и она же – протестантская (гугенотская).

Так причудливо переплелись представления, пристрастия, вкусы и стили путешествующих по Европе артистов-градостроителей. Однако не стоит забывать, что не одни архитекторы создают города: за ними стоят общественные власти и – в более современном обществе – инженеры. Сенатская площадь Хельсинки, в том виде, как она сложилась, по всей очевидности, явилась одновременно результатом 1) архитектурных пристрастий К. Энгеля, 2) запросов русского наместника в Гельсингфорсе строить «по образу и подобию» и 3) веяния времени, делавшего ставку на модную русскую столицу. В принципе, так же, например, застраивались в XVIII–XIX вв. Дублин и Прага: первый на лондонский, вторая – на венский манер.

Заполнив пространство у бухты напротив крепости Свеаборг (которая с 1860-х гг., когда финляндцы попросили у русского правительства разрешения ввести финский язык как второй государственный и тем самым подчеркнуть автономию, стала называться Свеаборг-Суоменлинна), город стал разрастаться по всему изрезанному и глубоко вдающемуся в море мысу. Естественно, его довольно бурное развитие совпало с периодом капитализма второй половины XIX-го – начала XX-го века.

Появились кварталы Ullanlinna, Eira, Töölö, Kallio, ..., созданные подобно целостным ансамблям. В соответствии с традиционной планировкой, в центре каждого квартала строилась церковь.

Интересен и тот факт, что, несмотря на четко выраженный в плане морфологии идентитет каждого квартала, мы не сталкиваемся с феноменом изолированности. Во-первых, разделяющие кварталы авеню, бульвары и скверы играют роль не столько границ, сколько именно федеративных (иными словами, собирательных) пространств. А во-вторых, геометрические центры кварталов, увенчанные колокольнями церквей, связаны между собой в когерентную систему соединяющих их улиц и перспектив.

Поистине барочная сеть: от холма, с обсерваторией на вершине, практически через купол Кафедрального собора ведет прямой луч к колокольне на возвышенности Kallio (к Kallion kirkko, построенной в духе национального романтизма, с доминирующей над всей постойкой башней-колокольней), а Temppeliaukion kirkko в Töölö – через Vanha kirkko – находится на одной струне с двухбашенной Johanneksenkirkko в южной части центрального района города, и т. д.

Удивительный феномен. Город читается словно музыкальная партитура, которую следует разложить по полочкам, прежде чем взмахнуть дирижерской палочкой. Скрытое в очевидном. И очевидное в скрытом.

Но не только лютеранские кирхи необычным для них барочным способом смотрят друг на друга посредством лучей и перспектив, которые можно прочитать в городской схеме. Ведут диалог также и купола обоих соборов – лютеранского (на Сенатской площади) и православного (в районе Katajanokka). Они не связаны урбанистическими перспективами, но они непосредственно смотрят друг на друга, словно связаны спиритуально, тем более что оба стоят на холмах.

Новый виток в развитии город и его агломерация получили в 60-х – 70-х гг. XX-го века, когда на арену вышел Алвар Аалто, один из основоположников современного дизайна, пейзажного и экологического планирования, давший образцы особого, финского, стиля. А параллельно была создана система социальных экспериментальных кварталов-моделей, основанная на смешении различных страт общества. Сочетание социального и экологического подходов, поставленных на повестку дня финской градостроительной мыслью еще сорок лет назад, не только актуально по сей день, но и открывает новую веху в европейском урбанизме.

Хельсинки сегодня – это наследие двух веков развития. Не так уж и много в контексте хронологической истории человечества. Но так насыщенно. Ампир, Art Nouveau, планировка рубежа XIX–XX веков, Алвар Аалто, современный дизайн, социальные кварталы, национальные традиции локальной централизации вокруг церкви... Вот составные ценности-компоненты сложного общего идентитета города, который продолжает поиск самого себя в контексте комплексного наследия шведской, русской, финской цивилизаций.

Русские ростки следует искать сегодня скорее в социальной и культурной жизни: многочисленные кружки, клубы, общества, союзы, печатные издания. Но когда самолет разворачивается над Финским заливом, идя на посадку в аэропорт Helsinki – Vantaa, то внизу, под крылом, открывается панорама плотно застроенного мыса, с торжественной Сенатской площадью – в центре.

Гренобль, Франция

***